Злой человек

Всякий раз, когда его кто-нибудь спрашивал, почему он не летает частными рейсами, предпочитая толпиться в бесконечных муравьиных очередях людей в аэропорту, Олег отвечал одинаково — ему проще слиться с вечно живым потоком человечества, что щебечет разными языками, и остаться в нём незамеченным, чем окружить свой прилёт ненужным шумом, охраной и зловещей тишиной. Назвать это осторожностью со стороны ни у кого язык не повернётся, но только те, кто хорошо знал его, понимающе кивали головами. Люди вокруг бесконечно шумели, создавая фоновый гомон — кто-то кого-то встречал, кто-то второпях отзванивался на работу, а немолодая женщина с двумя детьми громко скандалила с персоналом. Яркие, впивающиеся в глаза тени, режущие и без того угловатый аэропорт Пулково на кошмарные геометрические куски, казались лишь отчётливее после трёх часов перелёта, на протяжении которых Олег безуспешно пытался заснуть. — Тебе не о чем волноваться, дорогой. Ты уже не раз проводил такие сделки. И потом, ты ведь с тех самых пор не возвращался в Россию. Заодно и проветришься. Мама всегда, казалось ему, не разговаривала, а мягко мурлыкала, собрав тонкие руки на груди и окидывая его на прощание пытливым взглядом — ничего ли не позабыл? Спрятав свой точёный силуэт под короткой чёрной шубкой, качала головой и внимательно заглядывала в глаза. Подумать только, как всё переменилось за пару дней. Вот они с отцом договариваются о том, как отправятся в Санкт-Петербург вместе, заключать контракт по протекции сына местной большой шишки. А теперь он здесь, сам по себе, разве только накрепко вцепившийся в короткий поводок Соболя — любимого пса, что воспитанно держался ноги, лишь иногда нетерпеливо оглядываясь по сторонам в ожидании встречи с новой местностью. Вряд ли Олег представлял себе перелёт без него, тем более, если по документам массивный маламут с ясными глазами числился как собака психологической поддержки. Соболь нетерпелив, и его хозяин тоже, второпях бегая глазами по приглушенному экрану телефона — где там его должны были встретить? — А, кажись, вот он! — голос, прошедшийся звоном по всем помещениям аэропорта, разрезал пространство неприлично громко, заставив множество случайных людей второпях обернуться. Ярко-оранжевое пятно, очерченное чёрными линиями его личной охраны, кажется, и было тем самым Кириллом Гречкиным, с которым сегодня Олегу предстоял не самый простой разговор. Совсем щенок, едва ли за двадцать, а уже окутанный светящимся ореолом чужих денег. Небрежно прокрашенные остаточным блондом волосы за километр распространяли запах какого-то резкого одеколона, а взгляд, чуть потерянно оглядывающий гостя из Голландии из-под прикрытых век, так и сквозил неуместной самоуверенностью, — И чего ты как нормальный человек не полетел частным рейсом? Тебя в этой толпе хрен сыщешь, знаешь? Кирилл. Гречкин. Одно рукопожатие, закрепившее начало этого странного визита вежливости. Впрочем, глядя на этого парня и пожав его руку, отчего-то нервно дрожащую, Олег отметил для себя — хорошо, что сложилось именно так, и отец не смог приехать, отказавшись от визита в Петербург в последний момент. Должно быть, его диалог с этим порождением культа девяностых выглядел бы ещё уморительнее, а весь последующий день папа ругался бы на то, «какое отребье вырастает у всего этого постсоветского ворья». Ходили слухи, что Гречкин-старший — бывший вор в законе. — Олег Волков-Камаев. К твоим услугам, как говорится? — он мягко рассмеялся, честно пытаясь выстроить хоть какой-нибудь мост доверия. Надо признаться, со стороны они, наверное, выглядели уморительно — настолько диаметрально разными казались. Кирилл держался вальяжно и самоуверенно, не побрезговав даже таким выкидышем прошлого, как золотая цепь на шее. Яркая куртка прятала силуэт, а бегающий отчего-то взгляд, время от времени сталкиваясь с Соболем, начинал сквозить тревогой. Олег же, сжимая в руке чемоданчик с документами, лишь время от времени поправлял галстук, что в питерской влажности быстро начал поддушивать, как и алый воротник рубашки, — Я говорил с твоим отцом. Всё уже назначено? — Обижаешь. — Кирилл закатил глаза настолько сильно, что на секунду появилось ощущение, будто внутри него что-то сломалось. Похоже, он не прекращал улыбаться ни на секунду, будто был каким-то чересчур расслабленным, — Щас прокатимся до рестика, там батя ждёт. Я вроде как могу всё подписать и сам, но ты же знаешь, какие они, старики. Ни дня без того, чтобы залезть в чужие дела, а? — он деловито хрустнул пальцами, лихо прищёлкнув своей охране, и те практически в ту же секунду принялись оттеснять человеческую толпу куда-то в сторону от выхода, расчищая проход от очереди. Кто-то где-то выругался, кто-то принялся возмущаться, но все слова лишь понапрасну ударились о бетонные головы сотрудников охраны, — Вуаля! Олег помнил, как стремительным, широким шагом постарался как можно быстрее покинуть здание аэропорта, вынуждая Кирилла поспевать за собой и поскорее прекратить этот идиотский фарс. Не для того он ездит общими рейсами, не для того. Соболь самоуверенно тянул его вперёд, торопливо обнюхивая каждый встречный столб, а Гречкин, вальяжно жестикулирующий в сторону раздражённой толпы, довольно закружился в мокром воздухе дневного Петербурга, со всей своей тинейджерской гордостью указывая на великолепную вишнёвую «Lamborghini». Она так выделялась на фоне прочих автомобилей здесь и была припаркована настолько отчаянно по-идиотски, что вариантов не оставалось — и правда его. Настоящая итальянская красавица, такие попадают в руки отечественных золотых детишек неприлично часто. И почему-то никто из них не считает нужным водить по-человечески. Интересно, Кирилл тоже из этой категории? «А ведь однажды влетит в столб, размажется по асфальту кровавым пятном, как будто не было» — Изволь. Домчит так, что папочка от жизни охереет. — и, уже собираясь плюхнуться на водительское кресло, Кирилл с недоверием вцепился взглядом в крепкую фигуру собаки, что держалась ноги Олега, и отходить явно не желала, — А это что, тоже с нами поедет? — Я знаю, о чём ты спросишь. — Олег поспешил успокоить его так быстро, чтобы тот даже не успел уловить напряжения своими растерзанными ноздрями, — Соболь — служебный пёс. Он работает, находясь со мной. Ничего не испортит, обещаю. — Ловлю на слове, волчара. — видимо, до самых ушей довольный своей панибратской шуткой, Кирилл тут же расслабился, из-под прикрытых век глядя, как пушистое явление Соболя, будто вручную раскрашенное каким-то талантливым человеком, аккуратно забирается на заднее сиденье, а его владелец садится спереди, рядом с водителем. Один поворот зажигания, одна усмешка, чей-то испуганный и гневный вскрик снаружи — отправились, слава богу, никого не зацепив. Низкая итальянка лихо выкатилась на шоссе и, ведомая этими странными, мокрыми руками, устремилась к уставшему, мокрому Петербургу, — А чего это ты один, не с батей? Мой сказал, что вас должно быть двое. Проследить велел, чтоб я не просрал ничего. Да ещё и общим рейсом, нахрен так делать? Типа весь из себя такой нестандартный? — Не скажи. Мне так просто спокойнее. Не бери в голову, если что, я бы позвонил. — взгляд Олега с каждой секундой наполнялся вполне здоровой тревожностью — водил Гречкин-младший отвратительно. Даже хуже, чем его коллега из той же «золотой молодёжи», что недавно отлетела в больницу со множественными переломами. Скорость всё нарастала, а мальчишка даже не собирался прекращать это насилие над Пулковским шоссе, — Скорость сбавь, разобьёшься. Отец не приехал, заплохел в последний день. Местная погода ему только навредит. — А чё тебе скорость не нравится? Не парься, я знаю, что делаю. Смотри, как умею! — на мгновение Олегу показалось, что ветер свистнул в ушах, вишнёвая итальянка нервно зажужжала где-то в глубине, и устремилась вдаль, быстрее, ещё быстрее, едва ли давая рассмотреть то, что происходит на улице. Что-то внутри Олега безнадёжно жалело о неумении спать в самолёте — кажется, день предстоял совершенно безумный. Он закатил глаза, сдерживаясь от того, чтобы лично снять дебильную ногу Гречкина с педали газа, и внутренне убедил себя — поспим в гробу. Петербург не любит откладывать, и контракты вроде сегодняшнего тоже. — Олег Камаев, верно? Ресторан «IL Lago dei Cigni» или, говоря на незабвенном русском, «Лебединое озеро», красующийся прекрасным белым пятном посреди Крестовского острова, встретил их обоих до прекрасного радушно. Всё вокруг, пронизанное сладко-хрустальной атмосферой не иначе как венского бала, любезное, спокойное и утончённое, как-то неприлично странно контрастировало как с Кириллом Гречкиным, что размазанно флиртовал с миловидной администраторшей, так и с его отцом, что ожидал их здесь. Дорогой костюм и титаническая сдержанность при всём желании не смогли бы скрыть непростое время, что отпечаталось на его лице. Эта челюсть, выпустившая, словно иглы, седую щетину, видала не один кулак, а тяжёлый взгляд наблюдал горе не одной семьи. Поблизости кошмарно фонил застарелый одеколон «Фаренгейт», что был у каждой зажиточной души девяностых, а в ушах непроизвольно начинала играть мелодия из «Бригады», перебивая приятную живую музыку ресторана. Когда-то, как и все мальчишки тех лет, Олег любил романтизировать бандитов и блатных. Повзрослел. Перестал. — Волков-Камаев. — поправил он Гречкина-старшего почти сразу, непроизвольно, уже привыкнув к тому, как люди запросто вычёркивают из жизни его первую и основную фамилию. Чёрт возьми, кажется, потные руки у них — и правда семейная черта. Впрочем, Олег отлично умел прятать эмоции за маской прохладной доброжелательности, жизнь в кругах зарубежной элиты сделала своё прекрасное дело, — Спасибо за ожидание, Всеволод Игнатьевич. — Я так понимаю, ваш отец решил не утруждаться и послал вас сюда в одиночестве? — в свинцовом взгляде звенело недоверие, а ведь рядом даже не было вездесущего Соболя. Легко читалось презрение к новому поколению, снисходительность, пренебрежение. Впрочем, Олегу ли его судить, особенно после космически-тошнотворного скоростного вояжа с его сыном? Чем дальше всё это заходило, тем чётче в голове вырисовывалась картина того, как лихой кулак ломает Гречкину-старшему нос. Олег всегда так делал, если его что-то раздражало — детально воображал. Как с огромного размаха начинают хрустеть кости, как вылетают зубы, как появляется первая кровь, а на и без того потасканном годами лице появляется новый шрам. «Что тебе вообще надо знать о моём отце, что ты вообще понимаешь в людях?» — Ему поплохело почти перед самым вылетом. Сами понимаете, человек пожилой, что тут поделаешь. Я не хочу подвергать его опасности и везти сюда, в местный климат. И потом, вы же не сомневаетесь в его выборе, верно? — Да куда уж мне, — фыркнул Всеволод, взглядом приглашая сесть напротив. Посередине, на другое кресло, плюхнулся Кирилл, растекаясь и напоминая собой похмельную морскую звезду, а где-то далеко снаружи бодро покрикивали чайки, устраивающие гонки над Гребным каналом. Разговор предстоял долгий и непростой, обсудить следовало многое. Олег проделывал такое не в первый раз — ещё бы, сейчас этот молодой черноволосый мужчина в красной рубашке и чёрном костюме поверх, с гладко выбритым накануне лицом, холодным впивающимся взглядом и вооружённый небольшим чемоданчиком с документами, представлял не абы кого, а самих «Stardust Industries». Оружейная компания людей, что забрали его из России в тринадцать лет, и которых теперь он с нежностью зовёт «отец» и «матушка». Что у него общего со странной русской семьёй, порождённой девяностыми? Контракт, что им предстоит составить и подписать прямо здесь, без посредников, без посторонних, разве только под колким взглядом Кирилла, который, впрочем, смотрит куда угодно, но не туда, куда надо. Основание дочерней компании, записанной на этого раздолбая, через которую торговать в России будет гораздо проще, чем прежде. Олег не был в Санкт-Петербурге неприлично долго, и вдруг — как гром с неба. Впрочем, сейчас было не до рассуждений о прошлом — следовало напрячь голову и полностью сосредоточиться на деле. День принял совершенно невнятный курс, когда солнце предсказуемо спустилось в воду Невы, отправившись спать, а ночная жизнь северной столицы только готовилась снять перчатки. Контракт был подписан и полностью обговорён, до самых мелочей, заставив Всеволода вздохнуть с облегчением, а вот Олега — лишь дополнительно напрячься. Ведь Гречкин-младший, откровенно заскучавший в люксовом ресторане, требовал продолжения банкета. Даже не прочтя итоговый результат, а просто проставив подписи там, где ему указал отец. Дрянная беспечность, от которой, впрочем, отвязаться оказалось не так просто, как Олег планировал. — А теперь мы едем в клуб, волчара! — выпалил Кирилл, стоило только отцу, сев в личный транспорт, укатить прочь с острова, прихватив свою копию контракта, — Отказы не принимаются. Тебе надо оторваться и разъебаться так, как никогда. Понял меня? «Тебе повезло, что ты говоришь со мной — любой другой бы тебе за такую болтовню язык вырвал» — А, чёрт с тобой, поехали. Может, ты и прав. Голова гудит. Снова кошмарная скорость, скользящая под пальцами шерсть Соболя, что из раза в раз оказывался в руках ответственной администрации за некоторый аванс. Он уже и не помнил, куда конкретно они приехали, откуда здесь такая толпа, каким, чёрт возьми, раком Кирилл снова умудрился припарковаться по диагонали, и зачем вообще тащит его за собой. Кажется, речь шла о Думской, что славилась своим ночным безумием. М24. Здесь едва ли получалось дышать, не то что вытрясти из себя остатки дыма, которым Гречкин-старший, стойко игнорируя администрацию, прокурил весь чёртов ресторан за время их беседы. Впрочем, кое в чём, наверное, Кирилл всё-таки был прав — расслабиться следовало. Один «Белый русский», второй, третий — и вот они уже порознь. Кирилл пел, поглощал один шот за другим, а вскоре и вовсе куда-то пропал, охватив своим самоуверенным вниманием какую-то девушку, что упорно пыталась сбросить его руку со своего плеча. Где-то затевалась потасовка, кого-то вышвыривала охрана, а молодой Волков-Камаев лишь неспеша наливался, чувствуя, как кофейные сливки окончательно окутывают уставший за день мозг. Контуры вещей расплывались в довольной неге, Олег флегматично рассматривал постоянный движущийся клубок людей, откуда порой вываливалась разгорячённая физиономия Кирилла Гречкина с новым бокалом, выдавала какую-нибудь дурость, и почти тут же исчезала снова, будто считая своим долгом проверить этого «зажатого волчару». Тепло разливалось по венам, окутывало чем-то домашним, чем-то спокойным, даже умиротворённым, как будто изнутри растекался янтарный свет. Олег редко позволял себе выпить лишнего, не по его профессии это было, не по его статусу. Но теперь, когда голова неприлично взмокла, панически-яркий свет вокруг будто бы танцевал вместе с людьми, а музыка своими оглушительными басами влезала в уши, что-то внутри думало — оно и к лучшему. Он всегда знает меру. В конце концов, есть что-то бесконечно ироничное в том, что Петербург встретил его пьянкой. — Я вот смотрю на тебя и думаю, нахрен ты так жмёшься? Кто тебя тут увидит? — где-то посреди времени, когда часы окончательно пропали из головы, а мосты, должно быть, уже покорно разошлись над чёрной водой Петербурга, Кирилл плюхнулся на соседний барный стул, довольно прикрыл глаза и опустошил новый бокал чего-то неадекватно-розового в пару глотков. От одного вида того, насколько он пьяный, начинала болеть голова, — Батя твой? Расслабься ты уже и сними этот ебучий галстук. — к этому моменту музыка стала непростительно смешиваться с остатками сливок и превращаться в режущий уши ад. Олег физически чувствовал, как жажда воздуха перебарывает всё остальное. Голос Кирилла, и без того жующий звуки, как вздумается, стал окончательно пропадать, — Я чего думаю. Ты ничё такой, хоть и зажатый. Нормальный пацан. Мы бы с тобой норм такими корефанами стали бы. Не хочешь тут задержаться, а? В истёртых бокалами и лёгкими деньгами пальцах Кирилла заискивающе мелькнул небольшой листок, на котором взгляд, расфокусированный алкоголем, чётко выделил две марки. Кажется, на них были нарисованы черепашки-ниндзя. С невозмутимым видом Гречкин-младший оторвал кусок листа, протянув этот карт-бланш на отрыв от реальности своему потенциальному «норм корефану», будто не замечая ничего вокруг, будто уверенный в своей неуязвимости. Марка скользнула в пальцы Олега, так и прося положить себя на язык и забыть обо всём. — Не хочу уезжать. — вторая такая же почти тут же исчезла во рту Кирилла, а сам он всем своим видом напоминал местную музыку. Резко, громко, неуместно, нагло и безнаказанно, — Надо сегодня тусу собрать. Чтобы на весь город шум был, чтобы охуели все. Ты же знаешь, как делается, мы ж с тобой, как это, одной крови? Они у меня все по первому щелчку соберутся, будут орать и бухать до утра. А знаешь почему? А потому что я плачу. Они за это под мой свист плясать будут, как мыши в цирке. Ты был в цирке, а? Я вот не был никогда. Прикинь? «Мы никогда не будем одной крови, но ты слишком тупой и упоротый, чтобы понять это» — А ведь если так подумать, то вот прикинь, перестану я тусовки оплачивать, и кто останется? Даже деваха моя, Майка, куда-нибудь свалит, дай только повод. Откуда вокруг меня столько уродов вьётся, не пойму? Никого нормального, ну разве только вы трое, — он самоуверенно ткнул пальцев в Олега, очевидно начиная терять связь с реальностью. — А сам никогда не думал, почему так? — кое-как заставив себя подняться на ноги, Волков-Камаев медленно потянулся, да так, что шея хрустнула от всей души, и потёр глаза, заставляя себя хоть немного выбраться из дымно-кофейного дурмана вокруг. Марка послушно скользнула в карман пиджака, оставшись там до какого-нибудь неведомого востребования, — Никогда не думал, что знакомых просеивать надо? Как там это говорится, через три сита? — Ага-ага, сито правды, сито доброты и сито-хуито. Не души, Олежа. Херня это всё. — Гречкин-младший практически сразу огрызнулся, будто задетый за что-то глубоко живое, и закатил глаза по-театральному, — Вообще, думаю так, что они мне просто завидуют. И Саня, и Майка-шаболда, и этот, Ванёк Пеньков, который блогер. Думают, я не понимаю, не вижу, чего они за моей спиной пиздят. Им всем подавай лицемеров, вроде…как там его? А, Разумовского! Отстроил себе во-от такую дуру посреди города и сидит там, весь из себя дохера необычный. Фамилия взрезала оба уха до крови, почти мгновенно заглушив весь мир вокруг. Слишком, неприлично давно он не слышал её. Слишком давно голос какой-нибудь учительницы из детского дома там, в другой жизни, не произносил её с укоризной и лёгким осуждением — мол, снова витает в облаках. Слишком давно он не позволял себе доставать из ящика своего стола в голландской вилле ту самую тетрадь, что полнилась самыми разными скетчами, а где-то даже содержала в себе его детский портрет. Пусть и произнесённая полным презрения кислотным ртом Кирилла Гречкина, она всё равно оставалась аристократичной и красивой, как он всегда и считал. — Погоди-погоди. — взгляд Олега почти мгновенно сбросил с себя алкогольную пелену, вновь вернув себе привычный колкий чёрный вид, — Ты про Сергея Разумовского? — А что, ты других что ли знаешь с такой припизднутой фамилией? — возмутился было Кирилл, но практически тут же расслабился, щёлкая пальцами в душной пустоте, — А-а, точно! Ты же не в курсе. Это этот, который нынче из всех новостей светит своим именем. Рыжий такой. Везде говорят, что он какой-то проект охеренный готовит, презентация будет. Соцсеть что ли? Они все жуткие, программисты эти, сидят и дрочат на свои цифры кода. Кто его слушать-то станет? — Ну, тут тебе конечно виднее, — мысли непослушно отказывались собираться в единую систему, впаривая истощённому за сегодняшний день разуму Олега лишь обрывочные образы. Рыжие волосы, драная бездомная собака на набережной, детский дом «Радуга», рисунки, взгляд исподлобья, беличий смех, мечты о большом и великом прекрасном будущем. В памяти приятным теплом разливалось что-то янтарное, что-то забытое, замутнённое годами голландской брани и стрельбой в семейном тире. Откуда-то, кажется, повеяло речным ветром. — Ну так что, волчара, ты на тусу-то поедешь? Я таких девочек тебе подгоню, никогда таких не видел! — определённо, нет. Бесконечное нет. Олег отлично знал, где его предел, и куда ему точно не следует совать свой и без того поцарапанный нос. Всё, чего сейчас хотелось — освободиться. Выйти на улицу, пройтись по ночному Питеру хоть немного, понаблюдать за беготнёй Соболя, а потом, вернувшись в родительский дом рядом с Охтой, заснуть, только лишь коснувшись подушки. Но и оставлять это чудовище в одиночестве? — Не-а. Давай вот как поступим. — пользуясь значительной разницей в росте, Олег вперился в того тяжёлым взглядом и продолжил, пусть в глубине души и понимал, что Гречкин его не слышит. Он слышит только расползающуюся по сознанию марку и шум розового коктейля в башке, — Я сейчас позвоню твоему отцу, чтобы он тебя забрал отсюда. Сам за руль не садись, ладно? Дождись его. Может потом, как-нибудь, как снова пересечёмся. Я сегодня вообще не готов. — Пиздец ты душный, не ожидал от тебя. Ой, ну ладно, не хочешь — не заставляю. И не смотри так, дождусь я батю, дождусь. — не скрывая разочарования в мутном взгляде, Кирилл почти тут же развёл руками, будто безмолвно его отпуская, и рассмеялся всеми своими бесконечно кривыми зубами — Ну ты это, если вдруг оттянуться захочешь, то сам знаешь, — изобразил пальцами жест мобильного телефона, развернулся на носках и вперевалку двинулся к барной стойке — наливаться дальше и лишь расширять бесконечную пустоту в голове. На поздний звонок Всеволод Игнатьевич предсказуемо рыкнул «Я вас услышал» и практически тут же бросил трубку, а Соболь, вдоволь истрепав нервы миловидной администраторше, наконец-то вернулся в истрёпанные сегодняшним днём руки хозяина. Часы демонстрировали гордые три часа ночи, лишь дополнительно размытые алкоголем, а пёс, однозначно заскучав в закрытом помещении, пусть и под присмотром, вольно спущенный с поводка, устремился прочь, в сторону такого волшебно-тихого в это время суток Невского проспекта. Большинство людей смотрело сейчас разномастные сновидения, а алкоголь, что постепенно начал покидать раздутую от усталости голову Олега Волкова-Камаева, оставляя место под приятные воспоминания, с которых воды Невы стремительно смывали пыль. Сергей Разумовский. Серёжа. Серый. Слово отзывалось в памяти бумажным запахом, крепким чаем из столовой, что был так к месту в холодную осень, когда первые морозы уже впились в стекла окон, а вот отопление запаздывает. Имбирными пряниками, что водились редко, но метко. Запахом свежего заточенного карандаша, мягкого, почти плывущего под руками — рисунки Серёжи всегда были довольно грязными, и он регулярно ругал себя за это. Невский проспект блаженно молчал, перебиваясь порой лишь пьяными компаниями, что тыкали пальцами в Соболя и кричали во всё горло что-то вроде «Я ж знаю, это хаски!». Он плохо помнил Санкт-Петербург — такой огромный и местами страшный, такой безграничный, такой невероятный в глазах мальчика из девяностых. Может быть, именно поэтому, когда медленный и спокойный шаг несёт тебя по Невскому, такому нежному и спокойному сейчас, без наплыва туристов и полных любви местных, так во всё это не верится. Его не было здесь слишком долго, а много ли воспоминаний спросишь с себя тринадцати лет, когда тебе скоро тридцать, когда родной город, пусть и значительно уменьшился в твоих глазах, стал только сложнее. Когда он всё равно бесконечно приветлив к тебе, как будто принимая домой бунтующего сына. Он хорошо помнил, под которым мостом они с Серёжей впервые пили пиво, украденное из ларька, и тот, размахивая руками и порой ненамеренно повышая голос, мечтал вслух. Говорил, как хочет изменить мир, как перед ним откроются все двери, как его руками Петербург преобразится, а его жители станут счастливее. Помнил их первую экскурсию в Эрмитаж, помнил блестящие интерьеры, тогда кажущиеся космически недоступными. Возможно, по этому ощущению и стоило бы заскучать теперь, в нынешнем мире, в котором Олег отлично знал, что всё продаётся и всё покупается. Серёжа тогда, уверенно впиваясь голубыми ясными глазищами в местную лепнину, восхищённо выдал: — Когда-нибудь я куплю такой! Не веришь? И будем там вместе жить! «Он всегда был таким. Всегда был мечтателем и белой вороной. Мир ненавидит, топчет таких, стирает в порошок, не оставляет даже воспоминания. Мир таких боится» Мокрый нос Соболя тычется в ладонь хозяина, ненадолго возвращая в реальность. Реальность, в которой имя Сергея Разумовского теперь слышно отовсюду. В которой его образ из детства расплывается под гнетом новых воспоминаний, комкается, оставляя лишь детали. В которой люди вроде Кирилла Гречкина осуждают его за глаза просто потому, что не умеют быть такими сами. Смурное отвращение укололо Олега под сердцем — да что он понимает, маленький засранец, который ничего, кроме ЛСД и вечеринок, толком не видел. А потом, подумать только, ещё и удивляется, почему же это у него нет друзей? Олег не знал, какого Бога благодарить за то, что алкоголь стремительно притупил внутри него желания вправить эти дрянные кривые зубы обратно в челюсть, как хотелось с самого начала. Лишь бы больше не болтал попусту и не брал на себя слишком много. Тишина, не нарушаемая ничем, выстраивала вокруг Олега блаженные облачные замки вперемешку с мокрой от капризной погоды пылью, а где-то в подкорке зашевелилось подлое мурчание — может, и правда стоит тут задержаться? Обжить немного недавно купленную виллу на Охте, завести пару знакомств, подышать любимым городом чуть подольше? И, в конце концов, обязательно навестить Серёжу. Посмотреть, какой он сейчас? Каким стал, сильно ли изменился? Он сделает это, обязательно сделает. Завтра, как следует проспавшись, отправит отцу копию договора с Гречкиными, официально закрыв дело и сняв с себя кандалы общения с этой семейкой, а потом — прямиком к Серёже, где бы тот сейчас ни находился. Сердце приятно покалывало при одной мысли об этом — подумать только, а ведь о судьбе своего рыжего друга Олег не знал ничего с тех пор, как запросил информацию о нём в восемнадцать лет, но совершенно никто в приюте не смог ответить, куда же после совершеннолетия подевался Серёжа? Растворился невидимкой в тёмном Петербурге, копя силы для того, чтобы однажды засверкать настоящей медиа-звездой. Олег негромко усмехнулся — куда там, при одном только намёке на скопление людей или излишнее внимание Разумовский выпускал шипы, или старался как можно быстрее спрятаться подальше. Олег отлично помнил, как разыскивал его, спрятавшегося в кладовке, когда самая главная и самая красивая из девочек, Анжелика Снежная, положила на него глаз. Это теперь он хорошо знает, что это называется социофобией, а тогда мог лишь сидеть рядом с ним в кладовке и убеждать, что ничего плохого не случится. Как на такого человека могла бы повлиять известность? — Да, здравствуйте. Машину на Невский проспект, 94. Поедем в Новую, я покажу на месте. Автомобиль такси помчал их обоих по только что собранному воедино после холодной ночи Большеохтинскому мосту, а глаза принялись настолько настойчиво слипаться, что только Соболь, постоянно перетягивающий на себя внимание, позволял не отключиться совсем. Водитель что-то устало бормотал о служебных собаках, о том, как он сам хотел бы подарить такую своему ребёнку, и о том, как же сильно обнаглели местные ночные гонщики, втаптывающие Невский своими жжёными шинами в землю. Дома, мосты и вода мелькали за приоткрытым окном, а голова окончательно отказалась принимать в себя хоть что-нибудь, кроме сна. Он едва ли помнил, как попросил высадить его в деревне Новая, как повернул в густой лес, ведущий к месту, где Охта делала изящный крюк, в котором и расположилась скрытая от всего мира усадьба Камаевых. Верная охрана, что поджидала его на дороге, негромко здоровалась, сообщая, что багаж из самолёта уже давно на своём месте, а горничная по имени Катя уже подготовила постель и выгладила костюм на завтра. Непослушный и нетерпеливый в начале дня пёс, скользя под пальцами своего хозяина мягкой серой шерстью, теперь держался рядом, не бегая и не пытаясь тянуть Олега в обширные леса рядом. Они погуляют там, обязательно погуляют, но завтра. — Всё, всё, родной, хватит. Нагулялись. Поспи-ка лучше, завтра пойдём в лес. Да и мне не повредит выспаться. — надо сказать, что без этой пушистой компании Олегу было бы куда труднее. Пёс, назначенный врачом в качестве «животного психологической поддержки», был единственным, что помогло ему оправиться после кошмарной истории, в которую его втянули конкуренты родителей из «HOLT International». Единственным способом, который помог встать на правильный путь после страшной пометки «Посттравматическое стрессовое расстройство», что обрушилась на него в нежные годы. Олег оградил себя от этих воспоминаний и не желал вытаскивать их, особенно сейчас, когда кошмары об этом почти перестали приходить, а приступы агрессии, что застилали глаза ледяной пеленой бесчувствия, практически полностью сошли на нет. А Соболь, купленный родителями спустя три года бесконечных посещений врача, до сих пор глядел на него ясными карими глазами, будто бы точно понимая, зачем он здесь. Олег отлично понимал, что одиночество — вредно. Оно съедает и даёт ход самым тёмным мыслям, самым ужасным твоим сторонам. Самым деструктивным идеям и решениям. Олег такого не допустит. — Хороший мальчик. Место, Соболь. Ложись спать. Олег провалился в сон мгновенно, едва ли сумев заставить себя снять деловую алую рубашку. Густой сон, насыщенный, переполненный странными, давно забытыми образами, перьями и почему-то запахом костра. Ветер с Фонтанки до сих пор нежно дул в голове, а семейство Гречкиных можно было позабыть, как страшный сон, радуясь, что его так и не угораздило с пьяных глаз дать Кириллу свой телефон. Усадьба Камаевых погрузилась в предрассветную сладкую дрёму, потушив всюду свет и оставив лишь Катю, что глядела в широкий телевизор где-то внизу. Розово-персиковый Петербург постепенно просыпался, наполняясь людьми, детишками, их родителями, счастливыми туристами и первыми маленькими корабликами. — Олег Павлович, Олег Павлович! Пожалуйста, проснитесь, к вам тут из полиции! — молоденькая Катя, от ужаса выпучившая глаза так, как, казалось бы, невозможно, нерешительно мялась на пороге, неуверенная, стоит ли вообще подходить слишком близко к новому хозяину. Пусть голова и не была тяжёлой после вчерашней дурной ночи, но где-то в глубине души Олег определённо хотел бы подобрать парочку проклятий в адрес того, кто мало того, что нашёл его в этой глуши, в которую его родители забрались специально, подальше ото всех, да ещё и явно требует срочности. Подумать только, полиция. С чего бы вдруг? Он тут даже сутки не пробыл, а уже умудрился что-то натворить? В голове немедленно всплыло скользкое имя — Кирилл, мать твою, Гречкин. Если полиция и пришла чем-то интересоваться, то только из-за него. О чёрт, должно быть, дело во вчерашних оголтелых превышениях скорости, которых, кажется, было не сосчитать. Безвольно зарычав в подушку и заставив этим неопытную Катю отшатнуться на секунду в сторону выхода, Олег кое-как сел на постели, потирая голову, и мрачно выдохнул, смиряясь с новым витком истории этого доморощенного беса. Чтоб он сдох, честное слово. — Скажи им, что я сейчас спущусь. Только оденусь. С завтраком не возись, поем снаружи. — Хорошо, Олег Павлович! — тощая фигурка, напоминающая собой смерч из русых пышных кудрей, тут же скрылась на первом этаже, проскользнув туда по деревянной лестнице. На этот раз зелёная рубашка без ничего, серые брюки посвободнее, чтобы не давили, как вчера. Косой взгляд на себя в зеркало, мягкое прикосновение к спящему в своей большой лежанке Соболю, что в ответ довольно зафырчал всем своим массивным телом. Вокруг растения, дерево, природный камень и электронный камин, лениво потрескивающий, кажется, ещё со вчерашнего вечера. Широкие окна прятались за живой изгородью и толком не могли продемонстрировать, что творится снаружи, и чьи удары судьбы вынужден терпеть охранник Владимир, что сейчас на смене. Настойчивый запах зелёного чая, ароматизатор которого безумно любит мама, так и лез в ноздри, заставляя голову работать быстрее. — Олег Павлович выйдет, как только будет готов, и ни минутой раньше, — Владимир, крепко загородив своим плечистым силуэтом дверь, был совершенно непреклонен. Потому, помнится, его и наняли именно в этот дом — тихий, спрятанный в глуши, нигде не числящийся. — Слушай, брат, либо ты сейчас меня пропускаешь, либо я просто выбью нахрен эту дверь, ты меня понимаешь? — незнакомый голос. Мужской, хриплый, злобный и уставший, таящий в себе слишком много неприятных тайн этого города — точно полиция. Этот тон ни с чем не перепутаешь. — Подождите, пока Олег Павлович спустится. Его предупредили о вашем визите. Хоть полиция, хоть ФСБ, хоть президент — ждите, понятно? — Нет нужды, Владимир. — Олег обрезал начинающуюся ссору, словно одним-единственным ударом самурайского меча. Раз полиция хочет его видеть — пускай, это их право и их служебный долг. Что-то внутри приготовилось к отвратительной беседе о том, что было вчера, — Олег Волков-Камаев к вашим услугам. Что-то случилось? Мужчина перед ним, надо признаться, меньше всего походил на полицейского. Сбитая временем коричневая кожаная куртка крепко и уверенно обнимала его, нелепая таксистская кепка на взъерошенной голове и вовсе сбивала с толку. Крепкий, щетинистый, с явными следами недосыпа на лице, он буравил Олега настолько тяжёлым взглядом, что едва ли получалось хоть ненадолго его избежать. Практически сразу стало понятно, дела плохи, вот только почему именно? Неприятное предчувствие впилось в сердце, заставляя пожалеть о том, что он вообще связался с этим договором и этой семьёй. Полицейский в штатском, окинув Олега свирепым взглядом, кажется, тщетно пытался сам же себя успокоить, мрачно выдохнув. — Майор полиции Игорь Гром. Вы провели вчерашний вечер в компании Кирилла Гречкина? — и правда, это чёртово имя. Олег хорошо умел прятать свои настоящие эмоции, но сегодня попросту не захотел прикладывать к этому хоть какие-то усилия, — Вижу, что провели. — Я почему-то знал, что речь пойдёт о нём, майор. — Олег мрачно фыркнул, покосившись на полицейский автомобиль, что преданно ждал человека по имени Игорь Гром на лесной дороге, что вела к дому. Чуть усыпанная хвоей, машина смотрелась тут чужеродно, — Что он опять натворил? Снова гонял по Невскому или в столб врезался? — Убил ребёнка. А вам придётся проехать со мной. Эти слова, словно молния, прорезали фоновый шум леса, оставив его извиваться с кровоточащей раной зловещей тишины. Майор Гром произнёс это так свирепо и озлобленно, что сомнений не оставалось — всё по-настоящему. Больше никаких шуток. Что бы ни случилось вчера после того, как Олег покинул клуб, оно имело катастрофические последствия. Убил ребёнка. Что случилось? В какой момент всё умудрилось пойти не так? Олег не знал и не стал терзать майора расспросами, садясь в пропахшую синтетикой «ёлочки» полицейскую машину. Одно, пожалуй, было известно точно. Кирилл Гречкин доигрался. А Олег Волков-Камаев имеет к этому самое прямое отношение.