Злой человек

— И после этого вы мне говорите, что не знаете, как он здесь оказался? Вас старческий маразм ослепил или алкоголизм? Может, вы ещё и мимо своей двери ключом попадаете? Режущий уши голос Евгения Стрелкова из ФСБ — пожалуй, последнее, что Олег в принципе хотел услышать по мере не очень-то плавного пробуждения. Вот только ирония оказалась зла, и чуть гнусавый, издевательский тембр ворвался в уши самым первым, только потом впуская следом полицейские сирены, болтовню рядовых ментов между собой и обаятельные перегавкивания служебных собак. Вокруг дрожало яркое марево, кошмарно жарко. Глаза открываться совершенно не желали, да и в целом голова, надо признаться, чувствовала себя немногим лучше, чем после рэйв-тусовки в «Рыбе». Почти физически тогда Олег ощущал, как тело медленно, нехотя запускает привычные процессы, будто запылённый компьютер десятилетней давности, раскрывая глаза и позволяя себе повернуть голову на источник гадского режущего шума. До боли прозаично — лысая башка Стрелкова сейчас вовсю терроризировала какого-то старичка, едва ли способного глядеть важным шишкам этой страны в глаза. Отсюда мало что можно было рассмотреть, кроме густой седой бороды, общей жалости и бейджа — кажется, сторож в маленькой будочке у шлагбаума в ту ночь всё-таки был. Сонное сердце сжалось — как же, должно быть, ему было страшно. На финишной прямой жизни оказаться вдруг в таком переплёте. Не иначе как чудом обошла его смерть с птичьим лицом, тогда подумалось. Хотя, кто ж его разберёт, может, и не тронул бы мирного работящего человека? Воспоминания переливались огненным перламутром, кое-как заставляя начать двигаться или хотя бы осознать под собой медицинские носилки. Гадко. Слишком часто в последнее время оказывается в таком положении. Где-то поблизости тревожно курили медики, отовсюду тянуло палёным мехом. «Нет, лисиц бы он не тронул. Скорее всего, просто готовый мех горит. Это что выходит, он ещё и ферму поджёг? Дьявол. Голова. Надо как-нибудь встать. Пусть со мной говорит, а старика не мучает. У меня что, кровь носом шла? Вкус мерзкий, солёный. Надо встать. Встать» Одно движение, второе, и только теперь, под торопливые вскрики дежурного медбрата о том, что ему ещё рано быть на ногах и куда-то идти, Олег поднялся, усмехаясь про себя — охренеть, и тридцати нет, а уже будто скрипит всё тело, будто после хорошей пьянки. Лицо, однако, хранило серьёзное выражение, полностью подходящее для общения с особенно неприятными сотрудниками спецслужб. Под ногами шуршала палёная хвоя, сухие шишки и пепел. — Говорили бы вы со мной, Евгений Борисович, а? — сам не ожидал того, как громко и резко зазвучал, прорвавшись сквозь общий дрянной гомон, — Или что, совесть позволяет только на беззащитных бросаться? Может, вам лучше обратно, в девяностые? — А вот и он, лёгок на помине. — до этого лицо Стрелкова хранило угловатый, свирепый вид, вгоняющий в ужас любого мирного гражданина, но только лишь по мановению чужого голоса на нём расплылась настолько отвратительная белоснежная улыбка, всеми винирами наружу, что аж захотелось отступить на шаг. Олег не отступил. Старик и вовсе неслышно стушевался куда-то назад, прячась от системы в собственную бороду и смешную телогрейку из СССР. Бедняга. Хотя бы живой остался, — Ну что, хороший мой, заканчивать нам пора с этими играми. Новое место преступления, новая трансляция, и снова здесь мы находим вас. Да и не абы каким свидетелем, а прямо-таки в гуще событий. Тц-тц-тц, как нехорошо мне врать. — Снисходительный тон оставьте своим детям. Надеюсь, у вас их нет. — огрызнулся Олег, делая всё возможное, чтобы сохранить стальной вежливый тон. Обвинения понятны заочно, снова на месте преступления раньше всех, ещё и без сознания. Взглядом второпях окинул пространство — и впрямь, ферма измученно дымила двумя корпусами из трёх. Нетронут огнём был лишь тот, где прятались от людей запуганные живые лисы. В животе потянуло приятным удовлетворением, не тронул, не задел. Не чужды ему человеческие симпатии. Криминалисты внимательно ковырялись в остатках погребального кургана Снежной — на нём предсказуемо остался лишь обгорелый комок из костей, мяса и жестокости. Сгорела заживо, как того и заслуживала. Предсказуемо, просто и понятно. Олег одёрнул себя за собственные мысли. Хотелось умыться, — И что же вы мне предъявите? То, что меня заманили в ловушку, угрожая моему близкому человеку, и бросили здесь, огрев по голове? Может быть, мне следовало подставить и себя, и своих родных, только чтобы вам было удобнее? Мне неоткуда знать, во что он со мной играет, и почему. И вам это известно. Можете проверить мои звонки, если хотите. — Заблуждаетесь, Олег Павлович, уже проверили. — цыкнул в ответ, снова гадко оскалившись. Господи, хоть бы однажды сам себя укусил за подбородок, споткнувшись на лестнице своего дохрена важного офиса. Извлёк тонкими пальцами из своего кармана телефон, принадлежащий, о боже, самому Олегу, и деловито покачал им туда-сюда, как игрушкой, — Я бы на вашем месте тоже всё подтёр, знаете ли. Иначе вычислить ваши махинации было бы много проще. Знаете, мало что меня сейчас удерживает от того, чтобы не велеть моей охране прямо сейчас скрутить вас и протащить в отделение по земле. Спеси в вас, богатеньких сынках, больно много. Авторитета не знаете, уважения не имеете. Единственный толк от вас в том, что сажать вас приятно. Особенно за громкую серию убийств по всему городу. Как вы думаете, что на это скажет ваша матушка? «Ты нихера не знаешь о моей матери. Подавись своими зубами и заткнись, чем ярлыки вешать. Подкапываешься, знаешь, что я не отступлю. Что я не уеду. Что не брошу теперь Серёжу. Даже Игорь не был таким категоричным. А вон, кстати, и он, тоже приехал, как рядовой опер. Слушает нас, сосредоточенный, думает себе. Что ж вы все, твою мать, от меня хотите, а?» — Права не имеете, вот что она вам скажет. А может быть, ещё и плюнет в лицо. Это произвол, и никаких доказательств моей причастности, кроме того, что Чумной Доктор во что-то со мной играет, у вас нет. Вы просто боитесь признаться, что оказались беспомощны. Что вам его не взять и не победить. Вот и вешаете ярлыки на всех, кто попадётся, видимо, от лени? Вы бы кого угодно обвинили, не разобравшись — хоть меня, хоть свою жену, хоть даже Игоря Грома. Катитесь вон, Евгений Борисович. Я требую конфиденциальности на тему моего участия в этом деле, и, поверьте, я её от вас добьюсь, как бы вы ни юлили. Ещё меня в моей стране преступником не выставляли. — Олег и сам не заметил, как, чуть повысив голос, привлёк к себе внимание уже далеко не только Игоря. Медики беспокойно поглядывали, готовясь вмешаться, опера вертели головами, как воробушки, только, разве что, криминалисты продолжали отскребать то, что осталось от Снежной, со столба позора. Уже привычный сладкий запах жареного мяса обволакивал голову, — Я хочу уехать. Верните мне телефон и ключи от моей машины. — Ох, как жаль. — медленно, но верно улыбка сползала с блестящего от жары лица Стрелкова, как неудачная маска из глины. Дышал так, что желание прямо сейчас сцепиться в драке, как рядовые дворовые мужики, чувствовалось на расстоянии. Одно движение, и телефон послушно скользнул в передний карман пальто Олега, а сам Стрелков напоследок деловито по нему похлопал, тщетно пытаясь хранить лицо, — Телефончик-то, предположим, ладно. А вот машинка ваша теперь официально конфискат. До конца расследования вы её назад не получите, и хоть о чём меня умоляйте, золотой мой. До тех пор, пока мои люди не оближут там каждый сантиметр, она вам не принадлежит. Хотите конфиденциальность? Будет вам, будет, право имеете. Хотите? Уезжайте. Правда, к сожалению, знать не знаю, на чём. Но вы же у вас умный юноша, вы что-нибудь придумаете, раз догадались почистить телефон? Вас никто не держит. Валите. — Ga een pik zuigen. И вам счастливо, Евгений Борисович. Ноги понесли прочь сами, едва ли позволяя сообразить, куда вообще. Прочь, прочь, подальше от них всех, чтобы наконец остаться наедине со своими мыслями. Даже на то, чтобы возмутиться явно неправомерной конфискацией, сил не осталось. Свалить бы отсюда, подальше, и никого, кроме, пожалуй, Серёжи да Соболя, не видеть. Мимо беспокойных медиков, мимо Игоря, мимо испуганного сторожа, прочь, прочь, за железные ворота фабрики смерти. Ноги пружинили. Отлетали от земли, не давая толком ни на чём сфокусироваться. Вокруг изящными хлопьями вился пепел, осыпаясь яркими искорками, поволока дыма лениво ползла вокруг, пропитывая одежду, волосы, душу и мысли. Чумной Доктор, Чумной Доктор. Ох, нет, надо бы как-то и правда попасть домой. Больше ему тут и правда нечего делать, а захотят опросить — пусть потом сами выискивают да отлавливают. Тёмный взгляд буравил землю, изрезанную сухой хвоей, и только яркое пятнышко из ниоткуда вдруг выпрыгнуло в поле зрения — лисичка, плюшевая, маленькая такая, с ладошку, валялась вдали от других и даже от стойки с гнилым мерчендайзом. Миленькая, крохотная, с круглыми голубыми глазами, едва ли верилось, что это сувенирная продукция пушной фермы. Это всегда было слабостью Анжелики — символы, значки, лейблы. Что-то внутри гаденько усмехнулось тогда: интересно, а на её могильном камне тоже будет чёртов лейбл «Snowhite»? Олег даже не захотел себя одёргивать, подбирая игрушку с горячей от шагов Чумного Доктора земли. Испачкалась чуть-чуть, но ничего, поправимо. Внутренний ребёнок совсем потеплел, позволяя эту маленькую глупость, Олег улыбнулся сам себе незаметно. — Ишь ты. Идём со мной, лисичка. Больше валяться тут не будешь. Лес плыл перед глазами так же нелепо, как и автомобильная трасса после. Пустая и тёмная, она казалась бесконечной, а таксисты, будто назло, никак не желали откликаться в ярком жёлтом приложении. Не хотят ехать в такую даль посреди ночи, ещё поди найди кого-нибудь, кому нечем заняться. А вскоре и сам телефон, напоследок жалобно пиликнув, решил взять себе перерыв, растеряв весь заряд. Удивительно было, впрочем, даже не это, а то, что запоздалое чувство страха почему-то совсем не желало приходить на смену раздражению. Олег сам себя на мгновение озадачил. И чего это вдруг не страшно, разве ж не тебя пытались убить только что, разве не у тебя отобрали автомобиль, разве не ты почти под арестом за то, чего не совершал? В голове это как-то совершенно не желало грамотно умещаться, вокруг извилин расстелились жжёными простынями колкое раздражение и неуместное, почти наркотическое опьянение. Олег шёл бодро и быстро, в какой-то момент как будто поверив, что сможет дойти до Питера отсюда пешком. Сколько там километров? Где-то пятнадцать? Любая цифра казалась маленькой, а любое расстояние — по плечу. Ноги нервно пружинили от скатанного асфальта, а провонявший насквозь жжёным мясом костюм с пальто тянул за собой шлейф воспоминаний. Вкусная история, непонятная и невероятная. Чёрт знает, куда он отсюда смылся, на чём и как скоро ударит снова — Олег будет его ждать, перехватит и поймает. Снова услышит шепчущий голос в недрах своих чёрных мыслей о том, кто заслужил, а кто нет. Снова почувствует под сердцем адреналиновый трепет этих хищнических игр. Не хочет убивать, хочет союзника? Посмотрим на ваше поведение, думалось тогда. Время слилось в чёрно-синий ветреный поток, подталкивающий его вдоль по трассе, разряженный телефон мертвечиной валялся в кармане, а ноги знай себе пружинили куда-то в Питер. Тишина даже не старалась делать вид, что в ней ничего нет — вновь зашумели птицы, потянулись хищные руки чёрных ветвей, и, Олег был готов поклясться, где-то поблизости тревожно шуршали мощными лапами волки, испуганные свободным огнём. Он доберётся домой и первое, что сделает — это накрепко стиснет в руках Серёжу. Домашнего, уютного такого, в его этой смешной серой футболке, пропитав запахом жжёного мяса и любви. Как только доберётся. Впрочем, мысль эта, осозналось где-то спустя минут тридцать пустой ходьбы по бесконечной трассе, была на поверку весьма идеалистической. Адреналиновый поток постепенно принялся редеть, взъерошенная тьма затихать, а дорога — будто нарочно вытягиваться, с каждой новой минутой становясь всё менее досягаемой. Мыслить получалось плохо, а анализировать то, что произошло — и того хуже. Жёсткие пальцы Чумного Доктора отзывались на плече почти ожогом, а скрученные в спираль воспоминания о сегодняшнем дне даже не собирались собираться вместе. Боже. Это, выходит, скандал с Игорем был только сегодня утром? Потом обморок, потом выставка, эта рыжая журналистка, которая вовсе не горничная. И теперь он здесь, пропитавшийся чужой смертью, с плюшевой мелкой лисой в кулаке, идёт туда-не-знаю-куда. Чёрно-сизая дорога виделась бесконечной, закручиваясь в лихой смерч где-то за горизонтом. Далеко. Очень далеко. «И на что рассчитывал, идиот? Вовсе тут не пятнадцать, навигатор куда больше показывал. К рассвету не доберусь, да и такси вызвать не с чего уже. Хоть назад к ментам возвращайся. Чёрт, я и правда говорил сегодня с Чумным Доктором об идеалах? Боже, вот сяду дома, рассказывать, как провёл отпуск в Питере, у отца остатки волос выпадут. Это что, машина шумит?» И правда, шумит. Мягко, гладко, без тарахтения, не сразу толком давая понять, кому принадлежит — но практически сразу, обернувшись, чтобы отойти на обочину, Олег рассмотрел за светом фар элегантный майбах невыносимо-белого для таких дорог цвета. Новенький автомобиль, явно этого года, плавно скользил по шоссе в сторону Петербурга, оглашая из приоткрытого водительского окна трассу эфиром «Русского радио». Что-то внутри Олега было усмехнулось, пропуская это мимо ушей и глаз, да только сверкающая новизной и элитарностью машина вдруг податливо притормозила рядом с ним, филигранно приглушив музыку и болтовню ведущих, а тонированное явно против законодательства стекло окончательно опустилось. — Молодой человек! Вас подбросить? — вопреки совершенно любым его ожиданиям, на поверку на водительском кресле уверенно сидела немолодая тучная женщина. Опрятное тёмно-синее платье со сложным узором уходило куда-то в колени, завитые химией волосы непослушно шалили вокруг головы, а тонкие губы приветливо улыбнулись незнакомцу на тёмной дороге. Звучала она славно и даже весело, хотя в глазах сквозила усталость, ещё бы, время постепенно тянулось к рассвету, — Мы до Дыбенко поедем, а там и расстанемся. Едете? — Еду. — Олега, ноги которого в этот момент уже начинали чувствовать весь груз сегодняшнего дня, прощаясь с адреналином, дважды спрашивать не нужно было. Новенькая дверца скользнула под пальцами, открываясь послушно и впуская внутрь пропахшего насквозь «ёлочкой» салона, а внутри и вовсе ждал новый сюрприз. Очевидно, на заднем сидении, чуть ли не засыпая, куксился сын водительницы. Также пухлый, тёмненький мальчишка с огоньками в сонных глазах, от силы лет двенадцати, с уморительно торчащими в разные стороны ушами и ещё не выровненными зубами, не видавшими ужаса брекетов. Счастливый и сонный, он усиленно пялился в телефон, не прекращая листать там фотографии персиковых корги. Незнакомцу с дороги он обронил вежливое, но незаинтересованное «здрасте», а большего и не надо было. Пусть смотрит своих собак, может, купить хотят? Олег присел рядом, вынырнув из пальто, и чуть поёжился от салонного сладкого тепла, — Спасибо. От Дыбенко я сам, на метро. Майбах уверенно загудел под ногами и устремился дальше, прочь от кострища Снежной, прочь от чёрного леса, надоедливых ментов и омерзительного Стрелкова, что сейчас наверняка довольствуется своей маленькой победой с обыском машины. К чёрту. Пора наконец нанять кого-нибудь из местных адвокатов — ни к чему тянуть в Питер Себастьяна. Смурные ветви слились в общий поток, а тепло окутало со всех сторон, вычищая голову от любых мыслей. — Ма, ну как так? Из-за этой свалки дебильной мы теперь никуда не поедем? Ты же обещала! Что мы поедем в Турцию на день рождения, а как приедем — купим собаку! — мальчик забурчал, видимо, после продолжительной паузы, которой кончился их незадачливый спор. Вопреки любой усталости, Олег тут же принялся греть уши. Скорее по привычке, чем нарочно. Да и игнорировать их, признаться, не вышло бы при всём желании, — Ты же сказала, что поговоришь с папой! — Макар, котёночек мой, мы же это уже обсуждали, ты не помнишь? — по голосу было отлично слышно, как мать отчаянно разрывается между ласковым тоном к своему сынишке и раздражением от ситуации в целом. Что-то было не так, но что? — Ты же знаешь папу. Он жутко нерешительный, особенно во всём, что касается этой свалки идиотской. Его с места не сдвинешь, пока он не разрешит все вопросы с журналистами. — А чего нельзя просто заказать кучу народу, чтобы они эту всю хрень разобрали и переработали? И от папы тогда все отвалили бы, и поехали бы на день рождения все вместе. Чего нет? — забурчал в ответ Макар, окончательно привлекая к себе внимание потрёпанного чужака. Всё так, всё так. Если память не подводит, он уже не раз слышал про свалку, которая окутала смрадом огромный кусок восточного Питера. Это что же выходит, он угодил в машину семейства, напрямую к ней причастного? Как же их там по фамилии, не вспомнить уже. Впрочем, сейчас важно было, наверное, даже не это, а то, что теория о юном поколении работала как часы. Маленький Макар излагал по делу, пусть наивно и глупо, но стремился к правильному решению проблем, созданных его отцом. Это ли не приятный сюрприз окажется в будущем, если его правильно воспитать? Вот дать ему сейчас хороший урок о том, почему нельзя делать так, как отец — и город получит хорошего парня, который сможет многое изменить. Ещё и собак, кажется, жалует. «Есть охота, пиздец как охота. Когда там я ел в последний раз? Чёрт, мама не была бы довольна» — Это что ещё за язык! — Олег аж дёрнулся, смутно успев осознать, что важная тучная мамочка так одёрнула не его, а своего мальчика. Впрочем, та тут же остыла, увидев реакцию чужака, и устало рассмеялась, качая головой, похожей с этой причёской на какой-то причудливый тропический фрукт, — Вы уж нас простите. Не хотелось при вас бардак устраивать. — Могу я полюбопытствовать? — в ответ Волков-Камаев одарил её лукавой улыбкой, из тех, что обычно подначивают, давай, расскажи мне вслух. Не хотелось признаваться в том, что грел тут уши, даже если это было очевидно. Впрочем, дама тут же сдалась, будто желая выговориться. — Да папа наш, может, слышали о нём. Филипп Зильченко, у нас сеть предприятий в городе и области. Он, балда, экономил на переработке ТБО, и накидал отходов в черте города на бог знает сколько гектаров. Возмутительно? Все возмущаются. Звонят и пишут каждый день, а он врос, простите, попой в песок, и отлипнуть не может от этой свалки. — затарахтела она, признаться, знатно. И правда хотела пообщаться, и кто, как не случайный попутчик станет в этом отличным собеседником. Олег уверенно кивал, внимательно слушая сетования глубоко семейной госпожи Зильченко, а внутренне радовался тому, как чётко её зычный голос перебивает бурчание желудка. Не слышно, слава богу, — Я купила нам троим билеты в Турцию, Макарчику скоро тринадцать, а он ни в зуб ногой о родном сыне. С места не сдвинуть, всё мямлит о своём производстве, будто не постоит недельку без него. Вот и ругаемся. А вы сами, молодой человек, как тут очутились? — Знаете, я бы тоже обиделся на месте вашего сына. — Олег самоуверенно соскользнул с неудобного вопроса о конфискации машины, а до этого встречи с серийным убийцей, и, кажется, уверенный тон легко настроил Зильченко на прежний лад, — Тринадцать лет раз в жизни бывает, а родной папа не хочет провести с ним этот день, ну. Совсем не дело. — Вот и я говорю! — неподдельно оживился Макар, вдруг осознав, что незнакомец, подобранный на трассе, от которого жутко воняет жареным, внезапно на его стороне, — Нечестно. «Мне-то вообще грех жаловаться, отец начал заниматься мной только когда мне пятнадцать исполнилось. Совсем не знал, как быть с детьми. В таком возрасте очень важно и нужно внимание родителей, особенно если к нему привык. Уф, как же хочется есть» — Может быть, есть резон вам поехать самим? — после этих слов, пророненных Олегом на уровне случайной идеи, повисла короткая пауза, в которую он торопливо втиснул пояснение, — Ну, раз уж купили билеты и всё распланировали. Захочет — приедет, а если нет — то рядом с сыном будете вы. — Знаете, а звучит не так уж и плохо. То есть, я уже забронировала отель, аквапарк, аниматоров, ресторан на вечер, понимаете. Отменять всё это даже через менеджера не очень охота, да и Макар уже так настроился на Турцию, ой. — зацокала она зубами, запустив в голове волнительный мыслительный процесс. Притихший сын, прекративший листать фотографии корги, глазел в ожидании вердикта, а Олег, пытаясь подавить внезапный голод, уставился в боковое стекло. Небо постепенно светлело, готовясь к восходу солнца над прекрасным городом, — И вообще, не отменять же это только потому, что кое-кто — ленивый морж, который ничего не хочет. Правильно? Правильно. Я и сама устрою Макарчику чудесный праздник. Ой, знаете, вы меня убедили, а то всё сомневалась, сомневалась. Самолёт у нас через два дня, так что понемногу начнём всё собирать и успеем. Решено, Макарчик, полетим. — Йес! — взвизгнул ребёнок, сжав в пальцах смартфон так, что на том аж пошли короткие мутные пятна. Что-то внутри Олега приятно расслабилось без причины, а усталый взгляд лениво продолжал глядеть в окно. Тарахтение госпожи Зильченко перестало иметь какие-либо очертания, а стремительно розовеющий лес снаружи становился всё более и более приветливым. Всё больше и больше автомобилей стало попадаться по пути, а Петербург постепенно оказывался всё ближе и ближе. Олегу безумно хотелось домой, но он совершенно ни о чём не жалел. Майбах послушно притормозил около станции «Дыбенко», и выглядел здесь, надо сказать, по-своему чужеродно. Кажется, его попутчики держали путь слегка за город, в семейный дом, чтобы наконец приступить к долгому и муторному сбору вещей для отпуска в Турции. И только теперь, стоило двери распахнуться, чтобы выпустить пассажира наружу, Олег мгновенно понял, о каких таких жалобах вдруг шла речь. В своём роде изумительный смрад, состоящий из бытовых отходов, гнили, горелого пластика и ещё какого-то дерьма, окутал район намертво, словно он вдруг не в Питере, а в каком-нибудь Пекине, покрытом смогом. Смесь адских запахов атаковала его со всего размаха, отвесив смачную пощёчину, но, с удивлением отметил Олег для себя, есть от этого совсем не перехотелось. Он выскользнул наружу, аккуратно закрывая дверь, и вновь славно улыбнулся, как только мог, водительнице. — Ещё раз спасибо вам. Вы меня очень выручили. Хорошо вам отдохнуть и отпраздновать. — Ой, ладно вам, молодой человек, вам спасибо. Вас, кстати, как зовут? — она хитренько прищурила глаза, кажется, еле сдерживаясь, чтобы их не потереть от сонливости и не испортить затасканный макияж с вечера, — Меня вот Наталья. — Олег. Очень приятно, Наталья. — в ответ госпожа Зильченко звонко хохотнула, как рыночная продавщица, помахала ручкой фамильярно и вновь завела мотор. Автомобиль вскоре скрылся где-то между высоченными новостройками, растворившись посреди ничего, а сам Олег, обессиленно глядя вслед, сказал уже больше себе, чем попутчикам, — До свидания. Взгляд монотонно обводил остановку, первые побитые пазики, служащие десятилетиями, яркие цветные маршрутки, выезжающие, кажется, в большой ТЦ в области. Сонные серьёзные пешеходы, капризные дети, не желающие идти в садик в такую рань. Всё было озарено сладким розовым солнцем, что роняло лепестки света на каждую мелочь, почему-то превращая даже самый неприметный ржавый забор в произведение искусства. Разве только адский смрад выбивал из колеи, не позволяя полностью оторваться от реальности, да и бурчащий живот совершенно не помогал. Тем привлекательнее, впрочем, под розовыми лучами рассветного солнца, смотрелась только что открывшая своё крохотное окошко чебуречная — когда-то белый киоск старого образца, из тех, на которых витрины ещё с девяностых закрыты решётками. На сердце потеплело, аж заныло приятно — бывало, как мелкие деньги заведутся, идёшь с Серёжей в такую вот чебуречную, покупаешь пару таких, и всякий раз лотерея. В которую, как правило, они в те времена всегда проигрывали. Времена были такие, что даже спрашивать не стоило, из чего там мясо делается. Помнится, как-то раз Серёжа отравился настолько, что сдерживал рвотные позывы весь путь домой, а после, уже совершенно бледный от нетерпения, сдавленно велев Олегу подержать волосы, стошнил от всей души в сумку кастелянши. Той, что его с самого начала невзлюбила и всегда обижала по ей одной известной причине. Нет, определённо, этот парень был своего рода злобным гением, даже стошнить не мог просто так. Олег с усмешкой, что плохо скрывала ужас от тех времён, отмахнулся и двинулся к чебуречной, что манила к себе чуть ли не как в мультиках — пальцем из фантастического жирного запаха. Плохо говорящий по-русски тип уже суетился где-то там, за стеклом, запуская всё в работу, а Волков-Камаев, давно живущий совершенно другую жизнь, сейчас оказался готов рискнуть. Живот нещадно крутило голодом, а ждать какую бы то ни было доставку в высотке у него нет ни сил, ни желания. — Держи, дарагой, счастья тебе, здоровья, женщины красивой! Разум плыл, не особо-то вслушиваясь в слова, которые, кажется, были хорошими. Олег нашёл в себе силы улыбнуться в ответ и устало плюхнуться на ближайшую лавочку, прихватив с собой мясной чебурек и бутылку какого-то грузинского лимонада с красивым названием. Первый укус — и под веками рассыпался фейерверк, настолько сейчас это было правильным решением. Будет ли оно таким же правильным после — это уже второй вопрос, который сейчас Олег решать не желал. Вкусовые рецепторы выли от счастья, а желудок послушно заткнулся, позволяя наслаждаться восходящим над нелепыми торговыми домами и новостройками солнцем. Яркий диск разливал своё тепло повсюду, не позволяя пока себя перекрыть, и вскоре коснулся самого Олега, веля прикрыть глаза. Вот сейчас он поест, встанет и поедет домой на метро, как он это делал в юности. Вокруг вилось много таксистов-частников, уверенно поигрывающих ключами, да только связываться не хотелось. Хотелось как раньше. Как в страшные, но прекрасные времена первых побегов за сетчатый забор детдома. Когда город был таким огромным, таким бесконечным и таким дружественным к вам, сироткам. Даже адский смрад сейчас не мог тягаться со свежим фаршем и газировкой со вкусом фейхоа, а время и вовсе будто остановилось. И тем сложнее было заметить, как совсем рядом, вклинившись в череду возмущённых частников, откуда-то вырос автомобиль таксистской службы. Как под прямым, но невидящим взглядом Олега открылась дверца, и как оттуда, взмыленный и растревоженный, выкарабкался знакомый рыжий силуэт, торопливо и отрывисто благодаря водителя. А что же он тут делает, посетила тогда мысль, как сюда занесло? Тонкое запястье тут же прильнуло к носу, защищаясь от страшной вони свалки, а отчего-то грязные кроссовки засеменили торопливо к лавочке, позволяя своему владельцу сесть рядом. Смешной Серёжа. В большом чёрном худи с таким же чёрным квадратом Малевича, что всё равно умудрялся выделяться, джинсах и с растрёпанной головой, он на глазах менялся, теряя беспокойство, которое было ему свойственно в автомобилях такси. Не жаловал их Серёжа, опасался. На тонких мягких губах зацвела неловкая, ласковая улыбка, а ясные небесные глаза послушно принялись отражать солнечные лучи и розоветь. — И как тебя понимать, скажи пожалуйста? Я обзвонил тебя уже всего, а ты сидишь тут, на Дыбенко, ешь непонятно что, ещё и без пальто! — тщетно прячет беспокойство и оголённые нервы, старается выглядеть невозмутимым. И верно, наверняка ведь волновался. Никем не предупреждённый, остался сам по себе, наедине с выключенным телефоном Олега и новостями о пожаре в областном лесу, — Повезло хоть, что я мимо ехал, случайно тебя разглядел. Сидит тут, в ус не дует. Тебя где носило, волче, ты хоть слышал, что произошло в области, а? И чего от тебя так мясом пахнет жареным? Шашлыки что ли без меня жарил? — Серёжа-Серёжа. — всё сейчас было слишком хорошо, чтобы волноваться в ответ. Олег сидел и по-глупому, по-ребячески им любовался. Охваченный персиковыми лучами солнца, Разумовский как-то весь стремительно розовел, рыжие волосы пестрили под прикосновением небесного светила, на носу вылезли едва приметные веснушки, а беспокойство во взгляде понемногу успокаивалось пенистыми морскими волнами, сменяясь облегчением. Красивый, взволнованный, взмыленный от неприятной поездки в такси, он едва ли знал, куда деть беспокойные руки с выступающими венами. Холодными после ледяной бутылки пальцами Олег коснулся его руки, перебирая осторожно пальцы один за другим, — Телефон сел. Прости, родной. Я тебе всё расскажу, как было, как домой поедем. А ты сам как тут оказался, в этом безобразии? — Слышал, что Чумной Доктор сделал? — получив в ответ утвердительный кивок, тревожный Серёжа торопливо откинул с лица прядь волос, ёрзая на месте и время от времени оглядываясь. Такси, на котором он прибыл, под давлением частников наконец покинуло парковку, — Я как только узнал, сразу туда поехал. Не чтобы в деле полиции копаться, нет. Я хотел заняться лисами. Подписал контракт на их перекупку с её агентом, он всё равно увольняется. Отправлю их в заповедник, может, хоть у них будет хорошая жизнь. Олег, пойдём домой. Ты на себя не похож. «Ну что ты за человечек такой, ей-богу. Обо всех печешься, заботишься. Мы даже подумали в одну сторону, лис этих перекупать и спасать. Им теперь всем будет хорошо, у тебя руки заботливые, ты найдёшь, куда их деть. И обо мне теперь тревожишься, чудо. А чего обо мне тревожиться. Но ты прав, домой хочу. Лечь да поспать рядом, как в детстве» — Поехали. Только давай на метро, как раньше. Согласен? Серёжа так смешно накренил голову, будто и сам был лисицей, не совсем понимающей, чего же от неё хотят. Пушистой такой, яркой лисицей. Устало улыбнулся, как если бы снова не спал всю ночь, что, скорее всего, было правдой, и хихикнул в кулак негромко. — А давай. Здесь сейчас всё равно совсем нет людей. Не хочу на такси больше. Полиэтиленовый мешок от чебурека послушно отлетел в мусорное ведро, рассвет окончательно разгорелся, выкатывая диск солнца на неожиданно чистые небеса, а тяжёлые двери станции метрополитена сомкнулись за ними двумя, будто пытаясь мстительно огреть по спине. Огни непослушного пламени, погребальный курган и лисья ферма остались где-то позади, а сейчас рядом был только Серёжа, который был готов во все уши слушать пугающий рассказ. Пустой в такую рань вагон лениво загудел и понёсся к центру города, отдаваясь любовным гулом в ушах, а уличный смрад наконец-то сменился вкусным сырым запахом давно забытого Олегом метрополитена. Нечасто доводилось спускаться за время отпуска. Тот же шуршащий голос из динамиков, те же старенькие вагоны, та же непередаваемая атмосфера. Тот же Серёжа, постепенно бледнеющий от истории, которую слышит. Те же слова, чтобы успокоить его и приглушить ужас, который, надо признаться, и самого Олега не настиг до сих пор. Редкие люди постепенно прибавляли в количестве, но было откровенно до фонаря — кажется, в такую рань, в начале рабочего дня, в глухой подземке, их даже никто и узнавать не собирался. Серёжа, впрочем, всё равно спрятал голову под капюшоном, укрываясь от чужих взглядов. Легонько, лениво отчитывал его за пальто, которое он, кажется, позабыл в машине Зильченко. Тревожно и беспокойно гладил по руке, разговаривал тихо и устало, боролся со слипающимися глазами, очевидно, снова не спав ночь. Ничего, как только они приедут, так сразу лягут спать. Вместе, как если бы они снова дети, от холода сдвинув шаткие детдомовские кровати рядом. Так теплее, так правильнее, роднее. Так сильно хотелось домой, а чебурек в желудке, кажется, не собирался бунтовать — похоже, что-то всё-таки в качестве прибавило с тех лет. Глаза слипались у обоих, не умея толком дождаться, когда изящные двери высотки откроются и впустят их домой. Скорее бы. — Так вот, в этом-то и вся злая ирония. Она ферму построила там, где раньше территория этого заповедника была. Я тогда помог им устроиться в новом месте, и это было жутко хлопотно. Это тот самый, куда мы отдали Марго с тобой. Она там до сих пор живёт, старушка уже. — Серёжа обаятельно суетился, честно стараясь раньше времени не отдать себя в цепкие пальцы сна, что наконец-то наваливался на обоих всем весом. Окрашенный сладкой высотой офис встретил их приветливо и спокойно, будто зазывая — пора вам спать, маленькие глупые приключенцы, — Туда же, наверное, этих лис и отдам, построим ещё вольеров, расширимся немного. Может, кто-то из них даже выпускной на природу. Хорошо, что он их не тронул. Не виноваты же. — Я больше тебе скажу, он и рабочих рядовых не тронул. Сторож вон живой остался, хоть и перепугался до чёртиков. Идеалы всё-таки не пустой звук, хотя я сомневался. Они зашли в кабинет с первыми каплями начинающейся гадкой мороси, спрятавшись от неё под высоченными потолками. Беспомощные скульптуры под стеклом, играющие на стекле мелкие капли и расстеленный диван, на котором, очевидно, Серёжа метался в попытках уснуть. Ласковый голосок Марго с потолка обаятельно поприветствовал обоих, а Соболь, изрядно заскучавший, тут же, как с места слетев, принялся облизывать руки принявшего душ Олега. Запах мяса и смрада Дыбенко сильно ослаб, сдавшись под напором геля для душа, а воспоминания отказывались обостряться. Самым чётким воспоминанием, внезапно, оказалась маленькая игрушечная лисичка, что спряталась в кармане его брюк. Серёжа заспанно распаковывал документы, полученные на пушистых существ, убирая их в нужное место и частично для кого-то сканируя, а Олег, уже спрятавшийся в домашние тёплые брюки и бадлон, коротко отряхнул игрушку и воздвиг её на вершину одного из стеклянных кубов, под которым пряталось какое-то очередное произведение скульптурного искусства. Так потешно и так неуместно. Сидит себе и смотрит оттуда, важная маленькая лиса. Серёжа выпутался из уличной одежды, позволяя себе спрятаться в пижаму, и нырнул под диванный плед, заменяющий здесь одеяло. Не сказал ни слова, лишь взглядом подозвал — и повторять не потребовалось. Как же удивительно было до сих пор понимать, как схоже они продолжают мыслить сквозь время. Интересно, а что он сам думает насчёт Чумного Доктора, методов и в целом этого вот радикального подхода? Об этом надо будет поболтать, но потом. Как только удастся наконец выспаться. Олег сам не помнил особо, как на опустевших мягких ногах приблизился, забрался следом под плед, окинув взглядом задремавшего наконец в отдалении Соболя. Как крепко обнял своего рыжего за спину — они ведь, помнится, так и не поговорили о том, что произошло на рейве? А даже если и так, то к чёрту эти разговоры. Всегда, всю их жизнь это было уместно, и остаётся уместным теперь. Холодный с улицы Серёжа подался вперёд, ткнулся мёрзлым носом под самый подбородок, сонным взглядом рассматривая окутанный пыльным рассветом офис, и вдруг едва заметно фыркнул, в недоумении. — Олег. Это что это такое? И точно, без сомнений, взгляд наконец уловил маленькую игрушечную постоялицу его офиса, что гордо сидела своей нелепой фигуркой на стеклянном ящике. Тонкие покусанные губы растянулись в неуверенной улыбке, непонимающей будто бы ничего до конца. Он так выглядел прежде, когда болел. Когда всё тело было слабым и не могло сопротивляться, а рот так и хотел продолжить болтать о всяком, цепляясь за мелочи. Олег запустил руку в его волосы, чуть прибитые моросью и мелкими капельками, и погладил их, словно желая убаюкать. — Это инсталляция. Спи. Последним, что Серёжа смог хоть сколько-нибудь ответить, был тихий смешок. Усталый, сонный, не полностью осознанный, но до такого искренний и живой, что этот момент захотелось застопорить навечно. Каждый раз, каждый гребаный раз рядом с ним Олег превращался в мальчишку и ничего не мог с собой поделать. Этого человека, с его взглядами, идеями, светлой головой и кристальными глазами следовало сберечь, во что бы то ни стало. Чумной Доктор угрожал напасть на него? Пусть даже не смеет. Олег был готов пойти на что угодно, отправиться в любую ловушку, лишь бы потом, всё пережив, снова оказаться здесь, прижимая его к себе за веснушчатую спину, поглаживая по волосам и слушая, как дыхание из чуть сбитого сменяется медленным, сонным и неосознанным. Чувствовать, как он засыпает, как сдаётся под чужим теплом, как тянется во сне поближе, в тепло, в не-одиночество. Как страх успокаивается, позволяя наконец подступить тяжёлому сну. Зрение непослушно растекалось, веки пытались слипнуться, а тёплое дыхание Серёжи в самую шею навевало непонятные, несформированные толком, но отчего-то приятные мысли. Как только кончится вся эта галиматья — он откроет здесь точку сам. Плевать на посредников. Он Серёжу одного в этом городе не оставит. Мама поймёт, а отец побурчит и простит. В конце концов, всяко собирались это делать, а обменять Амстердам на Питер казалось слишком маленькой ценой за то, чтобы снова быть рядом с ним. С ним, кому всегда это необходимо. С ним, который тянется, нежничает и сопит во сне, будто и впрямь лиса. С ним, который заботится, переживает и всегда хочет как лучше. Такая душа не должна быть одна. — Добрых снов, Серёж. Слова растворились в чистом воздухе офиса, а сонное мягкое прикосновение губ отпечаталось теплом на Серёжином виске. Пусть спит. Пусть ничего не боится. Он больше не будет один. Тяжёлый сон нахлынул сизой волной и наконец-то накрыл обоих. Они, всё-таки, и правда изрядно устали.