Будь моим смыслом

У Разумовского, когда он рисует, лицо такое счастливо-задумчивое, загадочное, потому что чёрт его знает, что он там думает, да и думает ли вообще во время творческого процесса или же позволяет музе полностью завладеть его душой, его руками писать очередные шедевры. Хотя Серёжа сам как шедевр, но особенно это осознаётся в такие моменты, когда на его фигуру падает единственный источник света – моргающий уличный фонарь, бьющий прямо в окно их комнаты. Он касается тонких бледных пальцев, уверенно держащих цветной мел, путается в огненных прядях, оглаживает нежный лик. Волков вспоминает десятки, сотни, тысячи прилагательных, чтобы описать красоту Разумовского в подобные мгновения… да и не только, хотя какая разница? Их всё ещё мало. Ведь стоит фонарю в очередной раз погаснуть, как изящные черты Разумовского ласкает полумрак, и Олег понимает отчётливо: Серёжа – не шедевр, Серёжа – само искусство, что при свете, что во тьме. А искусство требует жертв. И если такой жертвой является упаковка украденных из канцтоваров цветных мелков, то так тому и быть. Искусство хочет рисовать, писать картины, творить, кто Олег такой, чтобы отказывать? Тем более, если искусство перед ним обнажено. Не в буквальном смысле, речь о душе – сейчас Разумовский был перед ним как открытая книга, открывал всё сокрытое в сердце, оставаясь таким ранимым, абсолютно беззащитным. Волкову льстило, что именно перед ним, только перед ним Серёжа представал во всей своей нагой красе, пусть и фигурально. Но чего греха таить, Олег не был бы против и более буквального сценария. Он прикусывает чуть ли не до крови нижнюю губу и сжимает ладони в кулаки до хруста побелевших костяшек, стараясь отогнать навязчивое видение, вызванное буйством подростковых гормонов. Искусство – священно, к нему не прикасаются руками. Но как же хочется… Волков матерится под нос. - Ты что-то сказал? – Не отрываясь от своего занятия, спрашивает Разумовский. - А почему у тебя ящерицы – жёлтые, а змеи – розовые? – Быстро находится с вопросом в ответ Олег. Серёжа пожимает плечами. - Я художник, я так вижу. Они говорят вполголоса, чтобы не разбудить двух других соседей, хотя те за собственным храпом вряд ли могли что-то услышать. - Да кто же спорит. – Олег улыбается и пересаживается к Серёже на кровать – та надрывно скрипит ржавой сеткой, но вес двух четырнадцатилетних подростков выдерживает. – Как мы потом отмывать это всё будем, товарищ художник? - Тряпку намочим и отмоем. – Отмахивается Разумовский. Олег с замиранием сердца смотрит на то, как ложатся невероятные сюжеты на холст из бело-зелёной, местами облупленной, местами пузырящейся масляной краски. Пока он рассматривает одни образы, Серёжа уже рисует безумные бело-жёлто-фиолетовые кучерявые облака, и в них женские силуэты, прекрасные и идеальные, будто ожившие статуи. Они тянут свои руки к Волкову, зазывая в свои объятия, и ему кажется, будто он слышит их голос. Сирены. Но сиренам Олега не забрать. Единственный голос, который для него поистине важен, принадлежит рыжеволосому чуду по имени Сергей Разумовский, который случайно прижимается к Волкову плечом. Лампочка фонаря взрывается и искры падают на землю, и небо за окном становится вдруг тёмным-тёмным, без единой звёздочки. И Серёжа рисует мелками на гладкой поверхности стен звёзды, которые сияют намного ярче, пусть и не так ярко, как сияет в этот миг сам Разумовский. Последний мелок заканчивается, и Серёжа выходит наконец-то из своего творческого транса, смотрит сначала на измазанные мелом руки, а потом переводит взгляд своих чистых омутов из-под длинных пушистых ресниц на Олега и, обнимая, произносит: - Олеж, спасибо. Волков обнимает его в ответ и понимает – пропал.

***

Разумеется, Марсельеза Шмидтовна, она же Мразина Шмаровна, воспиталка, ловит их за тщетными попытками отмыть меловые шедевры со стены. Олег не раздумывает ни секунды и берёт всю вину на себя. А Марсельеза Шмидтовна, паскуда такая, прекрасно знает, что для Серёжи главным наказанием будет – смотреть на то, как его друг мучится. Волка отправляют стоять на мелком щебне коленями в холодильнике, а Разумовского – мыть полы в коридоре перед ним. Март в Питере выдался совсем не весенним – уже третьи сутки температура аномально низкая для этих мест, так ещё снег валит и ветер жуткий. Серёжа ощущает холодную вьюгу, пробирающуюся из-под щели под дверью, закоченевшими и покрасневшими от ледяной воды пальцами, и от злости сжимает ими тряпку, представляя, как Олег замерзает сейчас в проклятом холодильнике. Холодильником называли комнату на третьем этаже детдома, в которой когда-то из-за оставленной незатушенной сигареты и разлитой бутылки портвейна случился нехеровый пожар. Ремонт там делать было не на что, поэтому никто новые стёкла заместо треснутых, не поставил, и стены от сажи не очистил. Зимой туда наметало горы снега, так что периодически его приходилось оттуда выкидывать лопатой. Мразина Шмаровна не просто так заработала себе имя, потому как нашла холодильнику замечательное применение – с конца осени по начало весны запирать там детей, которые, по её мнению, в чём-то провинились, на несколько часов. За дело, не за дело – она всегда находила за что. Конечно, воспитанники не просто так там сидели. Раньше, как старшие рассказывали, она заставляла стоять их коленями на гречке, теперь же ввиду того, что жрать было нехуй, в этих же целях использовался мелкий щебень с осколками стекла. Понятно в какое кровавое месиво превращались у детдомовцев колени после этой пытки. Поэтому холодильника боялись все. Мразина Шмаровна отправляла туда всех – и совсем пиздюков, и уже здоровых лбов, ей было не важно – парней или девушек… И, конечно же, абсолютно рандомно возникала с проверками, наслаждаясь чужими страданиями. Если она палила кого-то, кто решил слезть с щебня, то вызывала старшиков с привилегиями, которые отточенными движениями пиздили по почкам, пересчитывали рёбра, а потом взваливали избитую тушу обратно. Воспиталка и в этот раз появляется будто из ниоткуда, абсолютно бесшумно, и проверяет, смотря в щёлочку на Волкова, а затем отходит и одаривает Разумовского презрительным взглядом. Удивительно, но она не замечает вспыхнувшие в глубине его глаз огни.

***

Олега выпускают уже ближе к вечеру – Серёжа помогает ему дойти до их комнаты, усаживает на кровать, а затем кидается согреть заледеневшие конечности, стараясь не смотреть на ту багровую кашу, в которую превратились колени Волкова. Разумовский достаёт из-под своего фиолетового огромного свитера выторгованную за пачку сигарет бутылку водки и спизженные из медкабинета марлю, пинцет и вату. Вату он смачивает первой, растирая бледную, почти синюшную кожу, а Олег тем временем прикладывается к бутылке, позволяя водке прогреть его изнутри – жжётся, горло дерёт, но делать нечего. Так даже боль особо не чувствуется, когда Серёжа пинцетом вытаскивает ушедшие глубоко в мясо куски щебня и стекла, покрытые свежей и запёкшейся кровью. «Блять» - проносится в голове у Волкова. Больно, ещё как, сука, больно. Олег старается отвлечься и обводит взглядом комнату и цепляется за изображения на стене – внимательно изучает снежные вершины гор, включая названный в его честь Пик Волкова, возвышающиеся над покрытыми льдами реками под завыванием очередной метели на улице. Колени начинает щипать, и Олег опускает глаза на Серёжу. Руки у Разумовского не трясутся, каждое движение чёткое, чтобы поскорее это всё достать и обработать, вот только у него всё плывёт из-за слёз, крупными каплями стекающих по щекам и подбородку на раны Волкова. - Серый, ну ты чего. Бывало и хуже. – Пытается успокоить его Олег и гладит тыльной стороной ладони по мокрой щеке, смахивая слёзы. - Когда тебе больно – мне тоже больно. – Сквозь всхлипы раздаётся в ответ. Больно, чертовски больно, только не в коленях, а за грудной клеткой, и не из-за последнего вынутого осколка, а из-за заплаканного лица Серёжиного, с подрагивающими алыми губами. И Волков не выдерживает – тянет Разумовского к себе за подбородок, тянется сам, и целует. Их первый поцелуй выходит с привкусом водки и солёных слёз, под оглушительный стук сердца и рваное дыхание, но от него по телу разливается приятное тепло и кажется, словно на дворе наконец-то наступила настоящая весна. Они отстраняются и отворачиваются, не глядя друг на друга – Олег утыкается в окно, а Серёжа продолжает обрабатывать его раны под неловкое молчание. Впрочем, через какое-то время оба стараются незаметно посматривать друг на друга, чувствуя, как пылают щёки. «Ну, зато не плачет» - улыбается про себя Волков, облизывая свои губы – всё ещё ощущает солёный отпечаток на них. Он скользит взглядом по лицу Разумовского, но тот усердно занимается его коленями и на контакт никак не идёт. Тогда Олег замечает их – россыпь веснушек из года в год расцветающих на бледной коже Серёжи причудливыми созвездиями. - Скоро апрель. – Говорит Волков. - Что? Разумовский этим заявлением весьма озадачен. То есть, в том, что скоро апрель, он в курсе, но не понимает к чему это сказано. А Олег объясняет, неловко показывая пальцем на свой нос: - У тебя всегда к апрелю веснушки на лице появляются… яркие такие. Красиво очень. Да. Вот… Он затихает и мечтает провалиться под землю от стыда – ровно до того момента, пока комнату не пронзает звонкий, искренний смех Серёжи, такой заразительный, что Олег тоже начинает смеяться.

***

А через пару дней Мразину Шмаровну увозят на скорой помощи с тяжёлым отравлением, и выглядит она ещё хуже обычного, краше только в гроб кладут. Олег с Серёжей наблюдают за уносящейся прочь скорой из окна своей комнаты – Волков обнимает Разумовского со спины, однако в отражении окна замечает странную улыбку друга, будто чужую, жуткую, но значения ей особого не придаёт. Никто во всём детском доме ничего хорошего о воспиталке бы не сказал, так что скатертью дорога. - Plaudite, cives, plaudite, amici, finita est comoedia. – Едва слышно говорит Серёжа. - Что? – Спрашивает его Олег. Но Разумовский не отвечает. Недели летят одна за другой, а Марсельеза Шмидтовна всё не возвращается, и на её место приходит Мариванна, которой глубоко похуй на детдомовцев и уж тем более – на разрисованные мелом стены. На потолок, в общем-то, тоже, чем и пользуется Олег, таскающий новые и новые упаковки мелков и даже красок для Серёжи, который преисполнился вдохновением ещё сильнее. Уставший после посещения музы Разумовский ложится на кровать рядом с Волковым, опаляя горячим дыханием его шею. - В этом есть смысл? – Спрашивает Олег, глядя сотни сюжетов, которые переплелись в их комнате как на одном холсте. - Да. – Шепчет Серёжа. – Ты. Пожалуйста, будь моим смыслом. Они переплетают пальцы и жмутся друг к другу, и обоим кажется, будто они одни на целой земле, целуясь в самом центре картин Разумовского. Последствия недельной метели тают за окном от апрельского солнца, а Волков тает в тёплых Серёжиных объятиях. - Я нуждаюсь в твоём тепле. Я хочу быть смыслом твоим. – Произносит Олег, вновь припадая к желанным так долго алым губам.

***

В комнате, в которой Волков его держит, намного теплее, чем в «холодильнике». Чёрт возьми, он даже не выдерживает и приносит Разумовскому нормальный матрас и одеяло, одежду сменную, еду адекватную. Олег не зверь, не чудовище, и прекрасно понимает, что после всего, через что прошёл Серёжа, обращаться с ним надо бережно, потому что Разумовский сейчас хрупче китайского фарфора, того и гляди разобьётся на мелкие осколки от одного прикосновения. На самом деле то, что перед Волковым сейчас, и есть гора осколков. И Олег знает – дав ему по роже или накричав, он сделает только хуже, а хотелось этого невероятно. Наверное. Может быть. По крайней мере, эту мысль себе Волков старательно вбивал в голову последние месяцы. Парадоксально, но как бы больно, до агонии больно не было от предательства и от ноющих ран, полноценно ненавидеть Серёжу не получалось: не хотелось ни сыпать проклятиями, ни избивать до потери пульса. Может, Олег тоже поехал. С его образом жизни было бы неудивительно. И сидели бы они сейчас с Серёжей вместе в какой-нибудь психушке, жались к белым мягким стенам, видя друг друга через узкое окошечко на дверце. Смотреть Серёже прямо в глаза Олег научился где-то через несколько месяцев абсолютной тишины, и от увиденного кровь стыла в жилах, как ни стыла ни в горячих точках, ни на самых жестоких заданиях. Абсолютно пустой взгляд. Не затравленный, а отстранённо-смирившийся. Душа будто покинула тело Разумовского, оставив перед Волковым не желающую ни жизни, ни смерти оболочку. И кто ещё кого наказывает? Олег пытается с ним говорить. Спрашивает простое, безэмоциональное: - Тебе что-то нужно? Но Серёжа каждый раз молчит и глядит сквозь Олега. Словно Волков – безмолвный призрак, невидимый и неосязаемый. Так можно и усомниться в собственном существовании и в его смысле. После того, как Волков в сто сорок третий раз задаёт один и тот же вопрос, в голове раздаётся такое знакомое, из далёкого детства «пожалуйста, будь моим смыслом», звучащее ещё не сломанным голосом Разумовского, и Олег встаёт с каменного пола и идёт делать то, что должен. Он Серёжу вытащит, обязательно. Волкову удаётся украсть данные из медицинской карточки Разумовского, и вскоре он приводит подпольных врачей – молчаливых таких, приходящих выполнять работу, за которую получают определённые многозначные суммы. Есть люди, творившие вещи и пострашнее Чумного Доктора, которые до сих пор скрываются, и к которым эти врачи тоже ходят. Баснословные суммы уходят и на лекарства, хотя бы потому что их просто так не достать, и Олег даёт Серёже таблетки, вводит препараты с невыговариваемыми названиями. И ждёт. Днями. Неделями. Месяцами. Одним утром в конце марта он приходит с подносом еды, ставит его перед Серёжей и уже на выходе спрашивает привычное: - Тебе что-то нужно? Олег не ожидает получить ответ. - Мелки. – Тихо, едва различимо. Обернувшись, боясь, что показалось, он сталкивается взглядом со знакомым диким блеском в глазах. Губы Разумовского перекошены в ухмылке, потому что Птица знает, что Волков всё понял. И Олег даже думает сначала, что нахуй всё, лучше бы Серёжа так и был овощем, лишь бы первым не проснулась другая личность, из-за которой всё это и произошло, но быстро успокаивает себя. Это прогресс. Дерьмовый, худший из всех вариантов, но всё-таки прогресс. - Принеси ему цветные мелки. – Повторяет Птица. За невыносимо долгие месяцы молчания голос у Разумовского сиплый, совсем слабый, не многим лучше, чем у Олега, но этот голос, точнее, то, что им произнесено, даёт какую-то надежду. Так что мелки появляются на следующее утро – разноцветные, действительно разноцветные, а не как в их детстве, где в упаковке пять блёклых, едва отличимых цветов. В следующие несколько часов Олег слышит знакомый стук по голым стенам – этот звук возвращает в кажущиеся нереально далёкими времена. Волкову чудится за окном чей-то плач, как кого-то зовут, торопливые шаги прохожих и стук дождя по металлическому подоконнику, будто бы Олег сейчас валяется на кровати, а тёплый Серёга под боком шуршит страницами очередной увлекательной книги. Олег сидит, прижавшись спиной к ледяной железной двери, и не шевелится, боясь спугнуть наваждение.

***

Олег одновременно хочет и боится увидеть то, что нарисовал Разумовский, ведь он не мог быть уверен в том, кто именно является автором рисунков. Судя по досье психиатра, стиль и любимые материалы у Птицы другие. О вероятных сюжетах, красовавшихся на камне, даже думать тошно, но любопытство и вера в лучшее – откуда она у него только осталась? – пересиливают, и Волков прокрадывается ночью, пока Разумовский спит. О том, чтобы тот спал, Олег позаботился заранее – подсунув в ужин снотворное. В комнате стоит лёгкий полумрак, но света полной луны, чьи лучи проскальзывают в узкие окна, хватает, чтобы рассмотреть рисунки, которыми покрыты стены. И Олег наконец-то выдыхает полной грудью, потому что не узнать стиль Серёжин невозможно. Олег уже видел эти картины когда-то – вживую. Здесь и праздничный яркий салют на девятое мая, когда они оба выбрались из детдома в восьмом классе после отбоя, и букет васильков и ромашек, сорванный Серёжей с какой-то клумбы и врученный Олегу в девятом, шары и флажки со странного фестиваля, единственным сохранившимся воспоминаний с которого был поцелуй после пломбира в стаканчиках. Но если бы всё ограничивалось предметами и образами. Портреты. Тысячи лиц. Волкова, Разумовского, совместные, повторяющиеся фотографии, до сих пор бережно хранимые Олегом, просто какие-то моменты из прошлого. Далёкого и… не то чтобы. Улыбки сменяются на поджатые губы, а блеск в глазах скрывается за осуждающими, обречёнными и вопрошающими взглядами – это всё на портретах Олега. Здесь он выглядит бледным и неживым, тенью себя настоящего или даже скорее… призраком. До Олега доходит: всё это время Серёжа считал его мёртвым, видел галлюцинации после произошедшего в Венеции и потому не мог поверить после своего освобождения из рук культистов, что спасший его Волков – живой, настоящий, реальный. Плохо почти физически, словно раны вскрылись и закровоточили вновь, и казалось, Олег вот-вот потеряет сознание, но пристальный взгляд в спину заставляет прийти в себя как после ледяного душа. Теперь-то Олег знает чей это взгляд. - Как виды? – Хрипло посмеивается Птица. - Ты. - Я. – Кивает. – Из нас двоих то, что ты из плоти и крови, первым понял я. - Так он правда... Ладони сами собой сжимаются в кулаки – отчаянно, не угрожающе, но Птица всё равно вздрагивает и отодвигается, что не укрывается от зоркого глаза Волкова. - За те полгода в тюрьме он видел тебя и разговаривал с тобой чаще, чем со мной. – Признаётся Птица, усмехаясь. – Проблема-то в том, что я бредил теми же видениями. Олег смотрит на Птицу, придуманные истины которого водили его по лабиринтам искусной лжи, вероятно, с их детства. Вот его Волков с удовольствием бы избил, наслаждаясь появлением каждого кровоподтёка и синяка. - Я думал, ты покажешься раньше. – Признаётся Олег. Птица разводит руками: - Волче, не представляешь, но даже мне нужно время прийти в себя после того, как меня проглотил, а затем выплюнул старый языческий бог-ворон. Такой аттракцион, я тебе скажу, но медикаментозное лечение благотворно влияет на наш с Тряпкой организм. И тогда Олег срывается на крик, по крайней мере на самую высокую громкость, которую могли позволить голосовые связки после операции: - Не смей его так называть. - А как его ещё называть? Мы оба – Сергей Разумовский. Нравится тебе… и нам… это или нет. – И отводит взгляд в сторону. – Две стороны одной медали. Мы не можем жить друг без друга и ненавидим друг друга по этой же причине. Не будет твоего Серёжи без Тряпки или без Птицы – рваные полуживые ошмётки получишь, сойдёшь с ума и в окно выйдешь. И кто-то из нас следом за тобой. Птица прикусывает язык, явно сболтнув лишнего, и откидывается на матрас, отворачивается. А Олегу от этой информации ни холодно, ни жарко – переварил уже, догнал, сложил два и два пока читал что там Рубинштейн написал, по воспоминаниям из прошлого, которое ворошил в поисках ответов. Как теперь, правда, жить в условиях этого ménage à trois* Волков в душе не ебёт. В голову приходит ну совсем отбитая идея, и Олег ложится рядом с Птицей. Они опять молчат, вслушиваясь в напряжённое дыхание и боясь коснуться чужой руки. Волков помнит, что эти руки с ним сделали, а Разумовский помнит, что он этими руками сделал. - Воспиталка. – Вдруг вспоминает Олег. – Мразина Шмаровна. Что с ней тогда произошло? - Крысиный яд. - Твоя работа? - Его. – Птица пытается смеяться, но затем еле отходит от приступа кашля. – Я предлагал цианид из кабинета химии спиздить. - Зачем? Птица молчит. - Зачем? – Повторяет с нажимом в голосе Олег. - Она сделала тебе больно. – Тише обычного отвечает Разумовский. – Нам больно, когда тебе больно. Мы хотели, чтобы она испытала насколько. Вслух Волков признаваться не станет, хотя осознаёт, что будь Серёжа на его месте, а он – на его, поступил бы также. Шанса на здоровые отношения у них не было с самого детства, получается. - Дай мне поговорить с ним. – Просит Олег. - Он слышит. – В голосе Птицы слышно недовольство. – Он тоже осознал, что ты живой, месяца полтора-два как. Просто боится говорить. Не знает, что сказать. - Хоть что-то скажи. Что угодно. Потому что не важно, что скажет Тряпка… Птица… они оба, Серёжа, в общем… Волков уже заранее знает, что всё решил для себя и не отступится. У волков есть одна черта, которую не стереть, дурная привычка, которую не бросить, зараза, которую не выжечь – преданность, чтоб её. Влюбился волк в белую ворону и таскается за ней, как псина шелудивая. Может, сейчас Олег их… его… и не может простить, но через месяц или через год – да, без сомнений. Серёжа садится на матрасе, кутаясь в одеяло. На Волкова не смотрит, но всё же говорит рвано: - Без тебя… бессмысленный весь мой труд… музыка и стихи… шум дождя и… пение птиц. Волков понимает, что совсем пропал, бесповоротно. Как там переводилось крылатое выражение, вскользь брошенное другом? «Рукоплещите, граждане, друзья, комедия окончена». И правда. А ведь мог бросить его… Нет, не мог. Без Разумовского всё действительно было бессмысленным и пустым, как он и сказал. Олег нерешительно, на свой страх и риск тянется к Серёже, приобнимая одной рукой. - Скоро начнётся апрель… - Шепчет Волков, стоит ему заметить яркие веснушки Разумовского. Серёжа задыхается, рыдая, и из всех слов отчётливо слышатся только три: - Пожалуйста, будь моим… - Пожалуйста, будь моим смыслом. - Заканчивает за него Олег. Каждый всё ещё нуждается в тепле другого. Каждый всё ещё хочет быть смыслом для другого. Иначе это уже не жизнь, а напрасное существование.