(Не) говори о личном

      В новой школе лучше.       Здесь никто его не знает. Не подходит, чтобы натужно пошутить, ожидая, что он станет улыбаться в ответ. Не зовет на вечеринки и не навязывает свою компанию. Никто не пытается навязчиво заглянуть в душу, «почему ты так изменился?»       Здесь Загрея оставили в покое, и это его более чем устраивает.       Здесь он известен вовсе не как душа компании. Не тот, кого все любят, зовут на тусовки и мечтают сидеть с ним в столовой. Этот Загрей остался даже не в предыдущей школе, а далеком прошлом.       К нынешнему стараются не лезть. Он умеет драться и легко пускает в ход кулаки, это всем известно.       Он приходит в школу каждый день, но не для того, чтобы заводить друзей.       Загрей оставляет в школьном шкафчике книги, кладет другие в рюкзак. За спиной вьется обычная школьная жизнь, но как будто огибает его, не касаясь. Загрей подхватывает лямки рюкзака, закрывает дверцу, которая стоит чуть криво и видит, как рядом с ним на шкафчик опускается рука.       Загрей настолько привык к одиночеству, что не сразу понимает: это относится к нему. Оборачивается, чтобы уткнуться в холодный взгляд нависшего над ним подростка.       Глаза Танатоса холоднее Антарктики, падающая на лоб белая челка ничуть их не скрывает. Спортивная куртка подчеркивает, что он в местной команде по футболу.       Танатос тоже одиночка, но совсем иного рода. Он играет в школьной команде и прослыл тем еще трудоголиком. Только он тоже ни с кем не сближается: говорят, каждый, кто подходит к нему, исчезает. Загрею даже интересно, Танатос тоже сам распускает слухи, чтобы к нему не лезли?       Его появление странно. Они учатся на нескольких предметах вместе, но едва ли обменялись хотя бы приветствием за те три месяца, что Загрей ходит в эту школу.       — Нужно поговорить.       Фраза Танатоса звучит нелепо, но еще нелепее то, что он ничего не добавляется, отлипает от шкафчика и идет на улицу.       Возможно, самое нелепое в том, что Загрей идет следом.       Он и не думал, что его может что-то заинтересовать, но происходящее всерьез интригует. Уверенным шагом, не оборачиваясь, Танатос следует к школьной стоянке, где стоит его машина. Такая же льдистая и стремительная, как он сам.       Загрей в своей красно-черной толстовке сам себе кажется росчерком пламени и углей, которые по ошибке закинули в снег. То ли растопить его, то ли окончательно погасить.       Поставив рюкзак на колени, Загрей смотрит на Танатоса почти с любопытством.       — Мне нужен партнер, — говорит Танатос. — Для работы по биологии. Все уже разбились на пары, остался только ты.       И ты, хочет добавить Загрей. Он знает про работу, но не думал о ней. Ему проще сделать весь объем, чем встречаться с кем-то несколько раз, натянуто улыбаться и уставать в попытках изобразить жизнерадостность, которой он не испытывает.       Но Танатос не похож на тех, кто лезет в душу. Вдвоем работу сделать будет в разы проще.       Двум одиночкам школы ничего не остается кроме как объединить усилия.       — Хорошо, — говорит Загрей. Не хочет признавать, что в какой-то степени устал делать всё сам.       К его удивлению, Танатос озвучивает то единственное требование, которое устраивает и самого Загрея:       — Только школьная работа. Никаких разговоров о личном.              Договоренность крошкой осыпается под ноги на второй же встрече.       Первая прошла на удивление гладко — и очень сухо. Они встретились в местном кафе «Тартар», куда ходила половина школьников. Наметили план работы.       На вторую встречу Загрей приходит пораньше — мелькает мысль, что раньше он всегда опаздывал. Он берет кофе и удерживается от того, чтобы взять второй и Танатосу. Он, конечно, запомнил, что тот предпочитает черный и крепкий, но вдруг сочтет это лишним и вмешательством на свою территорию.       Загрей раскладывает на столе бумаги тетрадки и терпеливо ждет, размешивая в капучино дикое количество сахара.       Танатос приходит ровно в шесть, ни минутой позже. Устремляется в середину кафе, замирает, как будто не может вспомнить, зачем пришел. Загрей знает это чувство потерянности, он сам себя ощущает именно так большую часть времени. Мысли Танатоса явно далеко или что-то выбило его из колеи.       Но вот он собирается, оглядывается и находит взглядом Загрея. Кивает ему.       — Кофе возьми, — говорит Загрей. Больше для того, чтобы дать Танатосу время собраться с мыслями.       Это срабатывает. Когда тот возвращается с крепким американо, он явно уже сосредоточен.       Они коротко обсуждают работу, Танатос показывает, что успел сделать, и Загрей понимает, что слухи о его работоспособности вовсе не врали. Сам Загрей очень старается, но порой ему кажется, он бьется о стену и у него раз за разом ничего не выходит.       Танатос не кажется разочарованным, даже помогает, показывая, где поправить.       Кофе выпит, на улице стемнело, им стоит расходиться по домам, чтобы сделать следующий кусок работы, но оба продолжают сидеть за столиком. Загрей с удивлением понимает, что молчание с Танатосом не тяготит его. Наоборот, хотя тот остается холодным и спокойным, это… умиротворяет.       — У тебя есть кто-нибудь близкий? — неожиданно спрашивает Танатос. — Семья, может…       — Я живу с отцом, — отвечает Загрей. И это ровно на факт больше, чем о нем знают все окружающие. Он думает, что это исчерпывающий ответ, но не может остановиться, как будто ему хочется рассказать больше. — Мать с отцом развелись, очень давно. Я часто у нее бываю, мы любим беседовать… но не особенно близки. А отец у меня не из болтливых, он почти всегда на работе.       Танатос смотрит пристально, как будто еще ждет ответа на вопрос. Загрей понимает, что так его и не дал.       — Пёс. Цербер. Хотя на самом деле он очень ласковый и любит поиграть. Он мой лучший друг.       — Единственный друг? — брови Танатоса чуть приподнимаются. — Я-то знаю. Вижу, как ты всех сторонишься.       Загрей молчит. Танатос лезть в душу дальше, чем его приглашают, явно не собирается.       — Это твое дело, — пожимает он плечами. — Ты не похож на того, кто в стороне от всех.       — Тебе интересно, почему?       — Нет. Интересно, что ты делаешь, когда Цербер… ну, спит, например. Или когда у тебя слишком много мыслей, которые он не поймет.       — В школу хожу.       Уголки губ Танатоса даже не приподнимаются в улыбке, но брови изгибаются, придавая лицу такое выражение… наверное, это ближе всего к усмешке. Он оценил шутку. Танатос склоняет голову на бок, словно рассматривает Загрея. Который решает и сам пойти в атаку:       — А ты? Убиваешь невинных?       — Работаю, — отвечает Танатос.       Загрей думает, видимо, у его нового знакомого ну очень много мыслей, которые не понимают его близкие. Он хочет насмешливо фыркнуть, с удивлением понимая, что еще помнит, как перевести всё в шутку. Собирается предложить разойтись по домам и поработать уже. Но вместо этого говорит:       — Сейчас с Церби гулять. Пойдешь со мной?       Он почти ожидает холодной насмешки, но Танатос неожиданно кивает.              Цербер — огромный пёс, помесь овчарки с ротвейлером или кем-то таким же внушительным. Он яростно виляет хвостом-обрубком, пускает слюни при виде любимой резиновой уточки и принимает Танатоса как родного.       Загрею остается только удивляться. Прогулявшись, они приходят на задний двор дома, где Церби может вволю побеситься. Танатос опускается на одно колено, не боясь запачкать светлые джинсы, чешет пса за ухом и даже улыбается.       Нет, Загрею точно не кажется. Не веселый смех, конечно, но определенно скупая улыбка.       — У тебя тоже есть собака?       Танатос качает головой, и Загрей больше не спрашивает. Он смотрит на часы и понимает, что сейчас вернется с работы отец. Он не то чтобы против посторонних, но часто раздражен и нетерпим.       — Сейчас отец придет, — говорит Загрей.       Танатос кивает. Выпрямляется, смахивает с колен налипшие травинки. Он явно понимает, что ему лучше уйти.       — Встретимся завтра в то же время в кафе.       — Хочешь, — Загрей запинается. — Если хочешь, приходи ко мне. Отца не будет, а нам бы как раз компьютер пригодился.              Загрей немного стесняется своей комнаты, хотя отец нанял какую-то женщину, которая два раза в неделю убирает весь дом. По стенам плакаты с героями, на полке фигурки… на которых отчетливый слой пыли. Загрей не помнит, когда в последний раз доставал их или собирал новые.       Он усаживается на узкой кровати, скрестив ноги, и обсуждает с Танатосом их работу, а тот за столом сразу печатает нужное на компьютере и что-то ищет в интернете.       Загрей думает, что сделать осталось не так уж и много. Ему почти жаль. Несмотря на холодность Танатоса, с ним легко и приятно. Загрей понимает, что тот тоже попросту не пускает за закрытые ворота собственной души, но это не значит, что он всех ненавидит. Хотя Загрей не представляет, кого бы мог на самом деле любить Танатос. У него точно собаки нет?       Загрей не сразу понимает, что они давно уже не обсуждают школьную работу, а говорят о каких-то играх, книгах и черт знает, о чем еще. У них много общих интересов.       — Давай закажем пиццу, — предлагает Танатос. — У меня есть деньги.       — Могу что-нибудь приготовить.       — Ты умеешь?       — Ну, отца вечно нет дома, так что пришлось научиться.       Они спускаются на кухню, и Загрей запекает рыбу — это у него выходит лучше всего. Рассказывает, как раньше с друзьями с удовольствием ездил на рыбалку. Как его обучал приемам борьбы наставник. Как он излазил все окрестности, набив сотню-другую шишек и пару раз чуть не попался полиции, которые засекли его на чужой частной территории.       — Да ты просто нарывался на неприятности! — качает головой Танатос. — Вы переехали из-за работы отца?       — Нет… на самом деле, он попросил о переводе, потому что я хотел переехать. Сменить обстановку. Приехать туда, где никто меня не знает и не помнит, каким я был раньше.       — Да уж, теперь ты не привлекаешь внимание.       Танатос медлит, украдкой смотрит на Загрея, как будто размышляет, стоит ли задать вопрос. Загрей и сам не знает, он хочет, чтобы новый друг промолчал, и они зыбко шли по болоту личного по узкой тропке или всё-таки задал вопрос, и они утонули в нем с головой.       На кухне полумрак, они не зажигают свет. Лицо Танатоса выделяется бледным пятном. Он решается:       — Что случилось?       — Я умер. Несколько раз.       Загрей не успевает подумать, прежде чем выпаливает на одном дыхании. До этого момента он и сам не понимал, как ему тоскливо и хочется хотя бы одного друга, который сможет понять.       Они молча загружают посудомойку и возвращаются наверх, в комнату Загрея. Он боится, если будет смотреть на Танатоса, то не сможет всё рассказать, поэтому ложится поперек кровати, уставившись в потолок.       По полу клацают когти Цербера, он останавливается около Танатоса, и тот наверняка чешет его за ухом.       — Ты умер, — наконец, говорит он. Не удивляется, не ужасается, как прошлые друзья. Не лезет с советом или поддержкой. Не пытается убедить, что это ничего не значит. — Как это случилось?       — Катался на скейте, и очень неудачно упал. Травма головы оказалась серьезной, меня боялись в больницу не довести. А там сердце остановилось, но врачи быстро его запустили. Потом снова встало. Они думали, это конец, но всё-таки смогли снова запустить. Почти в последний момент, еще бы немного, и мозг начал умирать.       Загрей запинается, думает, не закончить ли шутливым «с тех пор я такой», но боится, что прозвучит не весело, а горько. Танатос подбирает слова куда точнее:       — С тех пор ты изменился.       Это звучит так естественно, что Загрей удивляется, как он сам не смог раньше подобрать такую формулировку? Простую, понятную и очень четкую.       — Да, — говорит он, рассматривая темный потолок. — Я много времени провел в больнице, потом с трудом окончил учебный год. Мне стало сложно общаться с прежними друзьями. Не знаю… я просто видел другую картину. Не только пиво, девочки и приключения.       — Ты стал старше. А они нет. Такие события меняют людей.       — Ну, думали, я тоже стану прежним. Я и сам так думал. Лето провел у матери, но вместо новых друзей много гулял и копался в ее саду. Когда вернулся… просто не смог. Отец сказал, что его переводят, и мы можем переехать. Но я случайно услышал, как он сам просил о переводе.       — Из-за тебя?       — Да. Он суровый человек, не очень может в привязанность, но любит и меня, и мать. У них свои проблемы, но ему всё равно, где работать. А я очень хотел новое место. Где не нужно пытаться быть кем-то другим. Кем я был раньше.       — Возможно, тебе просто стоило вспомнить, как можно улыбаться не детским вещам.       Загрей насмешливо фыркает и приподнимается на локтях, рассматривая Танатоса, гладящего пса. Возможно, он и прав. Прошлая жизнь казалась слишком… может, и детской. Может, он и правда вырос слишком быстро, и не знал, что с этим делать. Не понял сразу.       Готов поспорить, Танатосу тоже пришлось повзрослеть.              Они не договорились о встрече, но на следующий день Танатос ждет Загрея после школы, прислонившись к капоту машины:       — Доделаем работу у меня.       Загрей смотрит на него во все глаза. Каждый день Танатос торопится домой, но ни разу ничего о себе даже не говорил. Кажется, именно поэтому у него нет друзей — Танатос всегда либо занят, либо дома. Не ходит на вечеринки, отклоняет все приглашения. Загрей сам на днях видел, как ему совали флайер какой-то пьянки. Танатос покачал головой и пошел к машине.       Теперь он готов позвать домой Загрея. Это почти как его признание о том, что он умирал.       Всю дорогу они едут молча, пока не останавливаются у самого обычного дома. Лужайка чуть заросла. Почтовый ящик стоило бы покрасить, но в остальном обычный дом. Собаки не видно и очень тихо.       — Я живу с матерью, — говорит Танатос. — И с братом.       — У тебя есть брат?       — Близнец. Он на домашнем обучении.       — Он… с ним что-то не так?       — Он ужасно наивен, — улыбается Танатос. — Но в основном, именно поэтому всем нравится.       Брат Танатоса смотрит телевизор, когда они приходят. Изворачивается под немыслимым углом, чтобы посмотреть, и его лицо озаряется самой жизнерадостной улыбкой, которую когда-либо видел Загрей.       — Тан! Ты уже пришел!       — Познакомься, это мой друг Загрей. Мой брат Гипнос.       Сначала непонятно, что они близнецы, но потом Загрей замечает общие черты лица, как одинаково приподнимаются их брови, как возникает ощущение, будто рябит в глазах, если оба близнеца рядом и замирают.       У Гипноса кудри, которые пушатся во все стороны, ленивая полуулыбка, как будто он всегда накурен, и неиссякаемое жизнелюбие, помноженное на наивность. Втроем они играют в какую-то настольную игру, которую очень любит Гипнос. Правда, правила объяснить у него совершенно не выходит:       — Вот тут ты просто… ну, ходишь же.       — А как не умереть?       — Не попадай под раздачу монстра.       Для Гипноса это кажется само собой разумеющимся, поэтому правила объясняет посмеивающийся Танатос.       Загрей наконец-то понимает, как его новый друг может улыбаться. Не то чтобы с братом он совершенно меняется, вовсе нет. Скорее, расслабляется. А Гипноса и вовсе не заботит холодность Танатоса, он как будто знает, что это внешняя оболочка. Видит глубже.       — Тан…       Загрей с удивлением смотрит на Гипноса. Тот прерывается на середине очередного хода и кажется опустошенным. Танатос не задает вопросов и кивает:       — Иди сюда.       Гипнос растерянно смотрит на Загрея, как будто не хочет что-то при нем делать… или стесняется. Но недолго. Он пересаживается к брату и склоняет голову ему на плечо. Танатос усаживается поудобнее, прислонившись к дивану.       С удивлением Загрей видит, что Гипнос почти сразу засыпает. Танатос как будто даже шевелиться перестает.       — Это называется нарколепсией, — тихо говорит он. — Приступы сонливости. Он не может им сопротивляться, минут через десять проснется.       — И… часто?       — Да. Он может уснуть посреди дороги. В торговом центре. В середине обеда. Это началось полгода назад, не сразу поняли даже, что происходит. Потом пришлось перевести Гипноса на домашнее обучение. Он всегда был общительным, но сейчас стесняется принимать гостей, боится уснуть посреди разговора. Я стараюсь больше бывать дома, со мной ему спокойнее. И я не смеюсь.       — Смеешься?       Лицо Танатоса становится жестким:       — Некоторые его друзья не поняли, в чем проблема. Подумаешь, засыпаешь! Можно перебороть. Но это не так просто, потом становится хуже. А некоторые просто подняли его на смех. Он после этого вообще перестал куда-то ходить. Так что если хочешь посмеяться, вали отсюда, а нос я тебе потом сломаю.       Загрей хлопает глазами, не сразу понимая, что Танатос серьезен. Но Загрею и в голову не приходит смеяться.       — Это лечится? — спрашивает он.       — Полностью — нет, но симптомы можно уменьшить. Сейчас врачи подбирают нужные дозировки. Это достаточно дорого, поэтому, если я не дома, то подрабатываю. Меня взяли помощником в похоронном бюро, так что поверь, о смерти я знаю побольше других.       Загрей смотрит, как бережно Танатос обнимает уснувшего Гипноса, как чуть-чуть меняет положения плеча — ему самому явно неудобно, но голова Гипноса перестает клониться вниз.       — Ему повезло, что у него есть ты, — говорит Загрей. — Я был бы рад приходить к вам в гости.       Ему кажется, Танатос как будто расслабляется. Кивает.       Впервые за долгое время Загрей ощущает себя уютно, с людьми, которые могут его понять. Он улыбается.       Танатос говорит:       — Зови меня Таном.