Devil In The Mirror

Черта — это миф, выдуманный людьми с одной простой целью: защитить. Себя, друзей, родных, всех тех, кто дорог. Моральных границ нет, просто не существует. Человек способен на всё, нужно лишь подгадать момент. Преставь нож к горлу священника и он без зазрения совести будет бороться за свою жизнь, забыв все святые наказы. Выхвати сумку из рук благородной девицы и она обернется фурией. Глубоко внутри каждого живёт зверь, его нужно лишь пробудить. В случае Разумовского — не зверь, но Птица. Чернеющий лужами нефти, что разливаются в горле и не дают вдохнуть полной грудью. Перерезающий глотки врагам одним взмахом вороного крыла. Где он, а где Птица — уже не различить. Разумовский смотрит в зеркало, но себя не узнает. Касается холодной глади рукой и невесомо чертит кончиками пальцев контуры собственного лица. Обводит острый подбородок, тонкую линию губ. В глаза себе смотреть избегает, прикрывает веки, когда рука в отражении скользит вверх с узкой переносицы. Глаза — не его, чужие, горят золотом весенних пожаров. В них плещутся черти, с Птицей самим во главе. — Блять, — выдыхает Разумовский, преслоняясь лбом к зеркалу и медленно сползает на пол. Обхватывает колени руками и обессилено прячет лицо в ладонях. Защитная поза, знакомая ещё со времён приюта, больше не помогала. Одно дело, когда опасность — снаружи, но если она кроется внутри тебя, если вместо крови по венам начинает течь нефть, окно девятого этажа вдруг оказывается неплохой альтернативой двери. — Успокоился? Соберись, тряпка, у нас еще куча дел, — насмешливый шёпот раздаётся за левым плечом. Может показаться, что он исходит из зеркала, но Разумовский знает: Птица — не монстр зазеркалья. Ему куда больше по душе обитель клетки рёбер. Рëбра у Разумовского теперь выпирают остро настолько, что кажется — ещё чуть-чуть и тонкая кожа порвется, костям путь наружу открывая. Будь здесь Олег, он непременно наорал бы на него, ведь нельзя так плевать на собственное здоровье, а потом сгреб бы в охапку и слезно умолял поесть хоть немного. Но Олег мертв, и в комнате никого, кроме самого Разумовского, да Птицы за спиной. — Оставь меня в покое. Хотя бы на час, прошу, — у него нет сил бороться, он поднимает заплаканные глаза, но видит перед собой только Птицу. — Как же ты надоел! Только и делаешь, что ноешь! — когтистая рука вцепляется в щеку, с лёгкостью вспарывая тонкую кожу, — возьми уже себя в руки или мне придется тебе с этим помочь, — вторая рука Птицы оказывается на его груди, — и поверь, мои методы тебе не понравятся. Разумовский похож на загнанного в угол зверя. Дышит рвано — когти всё ещё впиваются в грудную клетку, того и гляди доберутся до лёгких. Птица вряд ли станет его убивать, но вот припугнуть и покалечить — святое дело. Горло обжигает солёным привкусом; злость закипает в венах и Разумовский, собрав последние силы в кулак, вскидывает голову и рычит в птичью морду: — Я не хотел убивать всех тех людей. Я не убийца! Лицо, точь в точь на его собственное похожее, искажается гримасой отвращения. — А знаешь, ты прав. Ты не убийца. Ты — слабак. Вес чужой-своей руки исчезает с груди и Разумовский судорожно глотает воздух, хватаясь за горло.