дикий

С Чонгуком всегда было сложно. Чайник давно закипел, но Чимин не спешил готовить ни кофе, ни чай. Он смотрел как вода перестаёт пузырится, становится спокойной. И если представить, что душа Пака тоже вода в чайнике, то она кипит до сих пор. Чонгук не появлялся уже третий день. Не звонил и не писал. Из общих знакомых его никто не видел, ни в университете, ни на подработке. Снова он ушел от мира, и Чимин опасался, что снова тем же ужасным способом. Наркотиками и компьютерными играми. Паку не было понятно и у тем более, близко ни одно, ни второе. Он приверженец книг, прогулок в парках, уютных кофеен, тёплых пледов, красивых закатов. Он слишком контрастен для дикого Чон Чонгука. Так говорили все. Чимин — это про нежность, домашность, комфорт. Он берёт в руки телефон, который положил на стол всего минуты две назад и с надеждой смотрит. Но всё тщетно: Чонгук не вспоминал. Завтра на работу, завтра улыбаться, кланяться и дарить настроение, иначе можно получить выговор от начальника, а этого ужасно не хочется. И так настроение паршивое некуда. Чимин знал, на что шел, когда пообещал отдавать всего себя этому мальчишке с холодным взглядом и вечными следами драк на теле, когда позволял сухим губам целовать шею до багрового, а грубым пальцам сжимать бока и бёдра до точечных следов. Как метки «собственности». Всё добровольно. Чимин уже тогда был наслышан о Чонгуке; наркотики, приводы в полицию за драки, кражи. Мальчишка совсем не подарок. Он взял сердце, предложенное ему за просто так, вертел его, сжимал, иногда грел, окутывал заботой, на которую только был способен, иногда забывал, забрасывал. — Ну на кой хер ты с ним таскаешься? — искренне недоумевал Тэхён, домывая последнюю чашку для капучино, белоснежную, с эмблемой кофейни. В рубашке и фартуке парень выглядел довольно мило, почти по-домашнему, если бы не яркие красные волосы, дорогие серьги с таким же красным камнем и дневной макияж на лице. — Найди себе кого-то нормального, а не это быдлятство, Чимин. — И может в чём-то Ким и прав, но Чимин не может, не представляет, а может даже… Тэхён вытирает руки и достает из наижнего ящика под стойкой крем для рук, выдавливает. — Ты его, что, боишься? — Нет, — Чимин старается не смотреть на сотрудника, выставляя на витрину недавно привезённые десерты. Смешно. Ну как можно бояться человека, которого любишь. Губы дергаются в нервной улыбке. — Чимин-а, бросай его, говорю тебе. И думаю, что я не один такой. — Не один, ты прав. Юнги тоже так считает, и Хосок. — Тогда в чём дело? Боишься, что обидишь? Или что не найдёшь кого-то, кто будет тебя трахать так же? Я тебя едва ли не всю жизнь знаю, и скажу тебе, что на мазохиста ты уж точно не смахиваешь. Чимин, о да, не мазохист. Его страх любой боли выше, чем у нормального человека. Нет, он не неженка, но болевой порог у него такой, что и врагу не пожелаешь. Тэхён достает два стаканчика: — Выйдем на обед? Чимин кивает. Чонгук сложный. Так Чимин объяснял себе и окружающим. — Ты действительно такой ебанутый? — они с Юнги в баре сидят после работы. Мин протягивает виски, от которого даже немного не пьянеет, Чимин — лёгенький коктейль. — Знаешь, если бы Намджун так себя вёл то уже давно бы с вещами по общагам шатался. — Ну, хён, это ты, а я так не могу с Ч… — Блять, окей, не можешь ты, давай сделаю это я. Чимин качает головой и тяжело вздыхает. Уйти от Чонгука равносильно тому, что взять и оторвать от себя часть, большую, жизненно важную. Чимин зависим от этого мальчишки. — Или может тебе шею свернуть сейчас? И мучаться не будешь. Пак улыбается; он давно привык к таким шуткам хмурого хёна, они поднимают немого настроение. Чонгук объявляется на пятый день, когда на часах ровно три, а за окном непроглядная темнота. Чимин просыпается от щелчка выключателя и шороха полиэтилена. Нехотя покинув тёплую кровать, Пак идёт на звук, даже не обув тапки. — Чего не спишь? — вместо «привет». — Дрыхнуть надо. Я сейчас присоединюсь, — вместо «прости, хён». — Давай, шуруй, — вместо «я скучал». С Чонгуком всегда было сложно. Он как дикое животное, его не приручишь, не посадишь на цепь и не выдрессируешь. Но сейчас он выходит после душа в чистых трусах и действительно идёт к Чимину, ложится рядом, как и обещал, поворачиваясь на бок и одной рукой обнимает своего парня за талию. А Пака трясёт. Он неимоверно скучал, но если сейчас об этом скажет, то взаимного ничего не услышит, прямым текстом так точно. Признания Чонгука всегда скрываются за чем-то грубым, холодным, непонятным для многих людей. Но Чимин умеет слушать и слышать, он давно умело вытягивает из ракушки жемчужину. — Долго сопеть будешь? — «спи, поздно уже». — Пыхтишь, как девственница перед первым разом, — «расслабься, хён». — Заткнись, — тихо просит Чимин сжимая чужие пальцы, ощущая на костяшках уже знакомую шершавость. — Сам заткнись, — беззлобно, устало, губами по плечу. Но Чимин понимает, что не сможет уснуть, ведь страшно проснуться и не обнаружить Чона рядом. Пак перебирает чужие длинные пальцы, каждый целует, едва касаясь губами кожи, так как хотелось ему. Чимин знал, что Чонгук не спит, различал по дыханию, он давно научился, он чувствовал рваные выдохи, но делал вид, что верит тому, что Чон спит. Потому что так им комфортнее. Делать вид, что не замечают. Чимин любит. Чонгук тоже. Но с Чонгуком сложно. Очень. Он разворачивает Чимина к себе лицом, когда сил терпеть эту нежность не остаётся, когда до дрожи судорожной хочется разбавить грубостью, когда руки так и просятся на шее чужой оказаться, сжимать до отметин. — Чон… — Нет, молчи, — шепчет Чонгук и целует, сначала поверхностно, затем давит сильнее на полные, мягкие губы. Он знает, что через какое-то время снова оставит Чимина одного, опять уйдёт в свои миры. Потому сейчас так хочется целоваться. Он проникает языком в рот, он вылизывает, целует долго, мокро, со вкусом. Так они целуются крайне редко. Этот мальчишка себя погубит. Когда-то точно. Чонгук отпускает Чимина, когда не остаётся воздуха, когда действительно начинает клонить в сон, когда правая рука просто ложится на талию Пака, а левая под его голову, и старший может придвинуться к всегда горячему, сильному телу. Глаза закрываются у обоих. — Чонгук. — Заткнись. — Спокойной ночи. С Чонгуком всегда было сложно. Он как дикое животное, его не приручишь, не посадишь на цепь и не выдрессируешь. Его остаётся просто покорно ждать.