Вестницы бури

Небо разделено надвое, и четкая грань меж грозой и ясными облаками знаменует собой жизнь и смерть: кому что достанется? Мечи скрещиваются, высекая кусающие искры. Копья разят подобно молниям. От щитов отлетают щепки, устилая землю деревянным ковром. Дыхание зимы чудится в последних красках осени, брызгами напоминающей о себе. Битва длится весь день и всю ночь. Павшие путаются под ногами у живых, хватают скользкими слабыми пальцами за сапоги; кровь их питает подземный мир, дает возможность прорасти алым цветам, обращенным к ветренному закату. Усталость роем зеленых мух властвует над сражением, и все больше эйнхериев уходит ввысь, к вечному солнцу. Она появляется ближе к концу. Колесница ее, запряженная двумя белоснежными дикими кошками, несется беспечно, вбивая в жидкую грязь и живых, и мертвых. Твердой рукой натягивает она поводья, останавливаясь ровно посередине огромного поля, а после валькирией, невысокой и голубоглазой, соскакивает и склоняется над погибшим воином. Сейд реет вокруг нее искристым облаком, скрывая от назойливых и любопытных взглядов. Она берет мертвеца за обагренную кровью руку и призывает подняться, когда слышит глухое: – Не тронь его, Ингва . Этот призрак принадлежит мне. Эхо улыбки быстро проскальзывает по губам и исчезает. – Здравствуй, Смерть. Привела ли ты с собой Боль и Грех ? Фрейя, богиня любви к павшим , распрямляется, не отпуская своей добычи, и щурится, глядя, как владычица Хельгарда выступает из сплетенных теней. Поначалу являет она свой мертвый облик: иссиня-черный, как плоть, полежавшая в холодной земле. Однако чем ближе она подходит, тем светлее становится ее кожа, и вот уже за пять шагов она бледна и холодна, глаза блеклые и кажутся пустыми, белые волосы безжизненными прядями лежат на плечах. Фрейя вздергивает подбородок, и сейд бросается навстречу Хель, когда та досадливо отмахивается от него. – Отпусти мою душу, валькирия, – говорит дочь Локи. – Я не хочу вступать с тобой в битву за нее. Фрейя поднимает брови и смеется. Смех ее звоном весеннего колокольчика летит над полем брани, и оставшиеся в живых на мгновение затихают, вслушиваясь в божественную радость. – Твою душу, Хель? – с нажимом повторяет Фрейя. – И как давно ты отдала ее мне? Хель снисходительна и, кажется, не понимает столь тонкий юмор. Она взирает на маленькую – по сравнению с ней – Фрейю сверху вниз и хранит молчание: долгое и тяжелое. Такое, что начинает тяготить. Фрейя дергает мертвеца за руку, и призрак отделяется от никчемной вялой плоти, быстро коченеющей на предзимнем ветру. – Это – моя добыча, Хель, – мрачно говорит любимица отца богов. – Один отдает мне половину павших в бою, ты помнишь? – Я помню, – равнодушно отзывается Хель и не сдвигается с места. Все тот же северный ветер тщится укусить ее за щеку, но плоть остается мертвенно бледной. Фрейя с досадой топает ногой. – Что Та, Что Прячет , забыла здесь? Твой удел – радоваться умершим от болезней и старости. Воины тебе не принадлежат! Хель изгибает губы в подобии улыбки. За левым плечом ее размытым пятном высится Хельхест , на спину которой уже навалено достаточно призраков. Фрейя скользит по ним внимательным взглядом, гадая, знает ли Один, что дочь Локи ворует у него души. – И что ты сделаешь мне за это, Ингва? – меж тем, вопрошает Хель. – Обернешься соколом и выклюешь глаза? Она все еще возмутительно невозмутима, нарушая сокровенные правила асов, и торжествующий лай Гарма чудится отзвуком ее слов. Перо застревает в волосах прекрасной богини. Фрейя крепче сжимает ладонь призрака, словно опасается, что тот может сбежать, и делает два шага навстречу Хель. Внезапная догадка распаляет ее сердце. – Что ты знаешь? – свистящим шепотом спрашивает она, и Кладбищенская Кобыла угрожающе покачивает костяной мордой. Хель же скользит блеклым взглядом по лицу Фрейи и молчит. Вокруг них, закрытых растекшимся сейдом, заканчивается сражение, и свист стрел уже почти неразличим в подступающей мертвой тишине. – Что ты знаешь, дочь Локи? – повторяет Фрейя и неожиданно обещает: – Я отдам тебе эту душу, если скажешь мне. Она не надеется ни на что – обмен слишком неравноценен, – но хозяйка Хельгарда никогда не была столь равнодушна к прекрасной дочери ванов , как хочет показать сейчас. И поэтому с тонких губ ее все же слетает неохотное: – Рагнарек близится, ты и сама знаешь. Но нет мне нужды покорно склонять голову перед его тяжелой поступью. Фрейя выдыхает, чувствуя, как внутри растекается неожиданный жар. Столько лет, столько зим верила она, что единственная не хочет отдавать свой Фолькванг на потеху концу света. Один же верует в него столь истово, что, даже разведав все подробности, по-прежнему упрямо идет к обещанной гибели. Вот только Фрейя не последует за ним. Долг ее народа был уплачен в момент, как они с братом ступили на земли асов, более ничем она не обязана Всеотцу. И, тем более, смертью. Она исполняет свое обещание, разжимает пальцы, и покорный призрак укладывается поверх других на спине Хельхест. Фрейя же приподнимается на цыпочки, и сейд опережает ее на мгновение, поцелуем касаясь холодных губ Хель. В тот же миг последний воин падает на колени к ногам невидимых ему богинь. – Ты пожалеешь, если расскажешь ему, – выдох рождает слова прямо во рту хозяйки Хельгарда, и Фрейя удерживает свои губы рядом с губами Хель дольше необходимого. Никогда прежде не думала она о таком, но общая тайна отныне связывает их крепче уз крови, и если Хель хоть намеком выдаст намерение Фрейи, то расплатой ей явится гнев сейда. Самой Фрейе тоже придется молчать. Хель молчит, и в том молчании не рождается ничего. Тогда Фрейя освобождает ее от своего поцелуя, жаром влившимся в кровь, и спрашивает напоследок: – Как ты узнала? Она не говорила никому, лишь собственным воспоминаниям об Оде , вдовьи слезы по которому давно обращаются золотом. Хель неожиданно трогает ее волосы кончиками пальцев. – Мертвые много болтают, Ингва, – глаза ее на мгновение вспыхивают погребальным пламенем. – А я люблю их слушать. Чудится ли это подсказкой тому, что Од прячется где-то в Хельгарде? Фрейя не знает. Зато она знает, что вскорости путь ее проляжет вниз и на север , останется только найти верный каирн да пересечь тонкий мост, в камни которого намертво въелись тени прошедших по нему людей. Поле пустеет, когда богини расходятся, и единственный выживший, ослепший и оглохший, бредет по нему, пересохшими губами ловя первые слезы зимы.