Аксиома

Неделька выдалась адской. На Vmeste налетели со всех сторон: журналисты, полиция, новые пользователи. Приходил тот, с улыбкой и сухим покашливающим смехом. Сняла разгромное видео журналистка с полыхающими в тему огнём волосами. Рейтинги сайта росли, прогнозы инвесторов оправдывались и перевыполнялись. Удовлетворение должно было разлиться по венам, пульсировать в ритме с сердцем, вырабатывать эндорфины, но этого не случилось. Серёжа чувствовал усталость напополам с безысходностью. Знакомый с детства коктейль, приправленный сомнениями и льдом вины. В попытке отвлечься Серёжа включил старый фильм, из тех, которые смотрел когда-то с Олегом. В темноте комнаты экран светился почти космическим объектом, распадаясь на тусклые пиксели и снова складываясь: в шероховатое, будто шёпотом нарисованное изображение. Космические гулкие голоса заполняли пространство. Литвинова по ту сторону тянула, спотыкаясь о тяжесть собственных вздохов: «Он придёт однажды…», и дальше: «ласковый, желанный…», пока Серёжа не вдавил клавишу пробела пальцем. Задавать простые команды Марго сегодня не хотелось, словно бы присутствие, даже виртуальное, могло нарушить естественный ход вещей. Мысли роем вились, и не в голове, а под кожей, не принадлежащие ему, но побуждающие к действию, щекочущие, не достигающие сознания. Это было похоже на голый рефлекс, инстинкт, нечто дикое, свойственное Разумовскому в исключительных случаях. Одним из таких он считал присутствие Олега, вернувшегося призрачно другим с последнего контракта. Любой другой едва ли заметил бы изменения, но большую часть жизни существовавшему с ним бок о бок Серёже те казались очевидными. Прежний Волков был добрый, избегающий жестокости, нынешний - вкрадчиво мягкий и не пренебрегающий никакими методами в достижении цели. Только цель оставалась одна: любым способом защитить Разумовского и облегчить ему жизнь. Сначала все оправдывалось простой аксиомой: он мой друг, а за друга я буду бить. Аксиома была детская и скорее вынужденная, и ни одному из участников не казалась несправедливой. Придерживаться аксиомы было просто в детстве, тяжелее в юношестве и стало невозможным в расцветающей молодости, когда впервые и наглухо пьяный Разумовский поддался порыву провести рукой по успокоенному сном лицу. Так ему казалось в предрассветном свечении, и нервными пальцами он уверенно вёл по лбу с остриём морщинки, сомкнутому веку, шероховатой щеке, и дальше, медленнее, к губам, сухим и горячим, неплотно сомкнутым. Удовольствие оборвалось, когда Олег открыл глаза, глядя на Серёжу: осознанно, трезво. И снова заколотилось, раскалилось огнём между тазобедренных косточек, когда Олег взял его за запястье, притаскивая ближе руку и затягивая в рот пальцы. Серёжа замер, не в силах двинуться с места, повиснув в тяжести воздуха. Где-то там, на поверхности, свистели птицы, посудой гремели соседи, шумел апрельский ветер. Мир просыпался новым днём, но все это было неважно, потому что здесь, в глубине, у Серёжи рождались новые чувства, а старые обретали новое сияние, видимое ему одному. Здесь Олег говорил: – Хватит с тебя на сегодня, Сереженька. И это было враньём, потому что Серёже никогда не хватало. Сильно позже он называл это гештальтом, за исполнением капризов утаивая неприглядную правду: тот, кто некогда остро нуждался, вряд ли однажды испытает пресыщенность. Но тогда все запреты, шаблоны, ограничения сорвались, канули в лету, и все на свете стало возможным. Аксиома видоизменилась: он мой друг, его нужно любить. И это «любить» носило для голодного до тактильных ощущений Серёжи явный физический характер. Это было непривычно, будоражило, рождало новые идеи. Наблюдательный Волков направлял и мотивировал, и во многом благодаря ему Сергей не забросил учёбу и проект. Секс у них был крышесносный, лишенный по страсти комплексов. Когда Разумовский раздвигал в стороны острые коленки для лучшего проникновения, Олег невольно ловил себя на мысли, что Серёжа скрывает вторую личность: уверенную, бескомпромиссную, ждущую своего часа. Пока таким часом было только время, проведённое в постели. Ну…как в постели. После встречи с инвесторами, Волков втрахивал Разумовского в стенку туалетной кабинки, сзади придерживая за шею. «Сильнее», – просил Серёжа сдавленно, растекаясь звучными стонами. Когда риск заткнуть его так, во время секса передавив одну из важных артерий, стал маячить мыслью навязчивой и возбуждающей, аксиома перевалила в новую стадию. Опасно они придумывали новые правила, в которых «любить» рифмовалось с «убить», а слово друг отпало рудиментом. Олег искал повод уехать, выплеснуть агрессию, не навредить ближнему своему. Серёжу он по-прежнему таким считал, хоть и с приставкой «дурной». Безумие валило их обоих, но отличалось в масштабах: приобретённое можно было избежать, врожденное разрасталось в самом человеке, независимо от того, кто находится рядом. Последнее было не точно, но Олег убеждал себя в правильности этой мысли. Так совесть немного отпускала морально и полностью отпускала физически. Отсутствием решительности Волков не страдал, и когда будущее обрело четкость, честно сказал распинающемуся о встречах на неделе Серёже: - Завтра я уезжаю. Разумовский запнулся, моргнул и слегка потряс головой, будто стряхивая морок. Рыжие волосы, блестящей шторкой заслоняющие половину лица, вдруг сделались тусклыми, цвета ржавчины. Вздернутые нарочито уверенно плечи поникли, голова свесилась чуть вперёд. Серёжа стал похож на иву, по берегу грустно раскинувшую ветви. Берег шатался, захлёстываемый солеными волнами, и скоро стало нечем дышать. Серёжа снова чувствовал это: он тонет, уходит на самое дно, где только ил и серый песок, острые камни и кусачие косяки рыб. Он чувствовал то же самое, когда видел загнанную в угол собаку, скулящую от испуга и безнадёжности. Захлебывался, когда его дразнили в углу коридора, и мальчик старше тянул его за волосы, чтобы плюнуть в лицо. Это же чувство сопровождало его, когда Олег первый раз уехал. И им же он мучился, когда никак не мог настроить, безупречно отладить систему, разрываясь между амбициями, сессией и подработкой. Море бушевало и в тот апрель, когда Олег вдруг наклонился и поцеловал его, жарко и просто, будто в этом не было ничего удивительного. Потоки воды обрушивались в ритм поскрипывающему дивану, перекрывая и тут же даря дыхание. Ещё был океан из стихов Маяковского, злой как черт, затягивающий в неизмеримые пучины, расширяющиеся на протяжении лет. Бездонность их напрямую зависела от хватки того или иного бизнесмена, всеми силами пытающегося отжать бизнес Разумовского. Порой они обращались стаями белый акул, готовых клацнуть зубами. Но теперь все это казалось ничем, ребяческой возней в лужах и на берегу. Былая уверенность в способности выплыть померкла, ненужная. Зачем выплывать туда, где не будет Олега? Ради чего была вся это борьба? Разумовского затягивало в бездну, сотканную из страхов и сомнений, темной вязкой крови, флешбеков и одиночества. Все это не вязалось с последними событиями, казалось карикатурным, неправильным. И это надо было остановить. – Олег, – позвал Серёжа, притягивая Волкова за футболку к себе и отчаянно прижимаясь губами к его. Не разрывая поцелуй, Разумовский накренялся куда-то назад, пока не споткнулся о рабочий стол. Одной рукой он нашарил кипу бумаг, ловко спихнув их на пол, другой придерживал Олега за лицо, испытывая острую необходимость осязать, запоминать касание кожи. Серёжа сел на стол, ногами обвил Олега и притянул ближе, выдохнул ему в ухо: – Давай, – расстегнул пуговицу рубашки, – прямо здесь. И снова встретился с этим взглядом: осознанным, трезвым. Волков аккуратно выпутался из конечностей Серёжи и отстранился, заглянул тому в глаза. – Я не хочу с тобой так, – сказал Олег неуверенно, подбирая слова, – Это какое-то безумие, Сереж. – Я хочу, – сразу ответил Разумовский, – Потому что это мерзко, потому что я мерзкий, – задумался, опустил взгляд и закончил мысль, – Я не достоин тебя и ты уезжаешь. Олег выдохнул с облегчением, Серёжа нахмурился и поник ещё сильнее. Он не мог знать, что Олег предчувствовал этот разговор, угадывал в чужом поведении, ждал ещё перед первым отъездом. Сейчас главной задачей было переубедить, заговорить также честно, чтобы у Серёжи, так похожего сейчас на себя маленького, настороженно смотрящего на протянутую руку, не осталось никаких сомнений. – Ты самый прекрасный. И ещё: – Я тебя очень люблю. То, что случилось дальше, разделило их жизнь на «до» и «после», и было не иначе, как роком, предначертанной злыми силами судьбой. Из воспоминаний Серёжу выдернул звук приближающихся шагов. Олег, облачённый в Чумного Доктора, задумчиво гарцевал вокруг картины. Овладев желанным вниманием, он собирался что-то сказать, но был перебит Марго. Приятный женский голос объявлял: – Сергей, к вам посетитель. Сомнений, кто это, не возникало. В Разумовском будто боролись две личности, одна из которых утверждала: ты должен рассказать и остановить это, ты никому не желаешь зла. Вторая услужливо поправляла: ты никому не желаешь зла, и особенно Олегу. – Олег, прошу тебя, прячься. – попросил Серёжа тихо, но твёрдо, и в тот момент с четкостью осознал самое важное. В бушующем воображении слова могли обратиться камнем, а человек – загнанной в угол собакой. Выбор отсутствовал, возникало только одно правильное решение. Это было выше ненависти и сильнее любви, поглощало, являлось смыслом существования. То была беспрекословная преданность, идущая через всю жизнь. Серёжа понял, что никогда не предаст Олега, что бы тот не сделал. Серёжа закрыл глаза, слегка успокаиваясь, а когда открыл, Волкова в комнате уже не было. Через пару минут поднимется Гром, все должно выглядеть гладко. Серёжа включил фильм, глубоко вздохнул. Песня по ту сторону экрана продолжалась: «самый настоящий…друг…».