крик души

порой так хочется кричать: громко, протяжно, чтобы голос сорвался, а потом хрипеть на утро, сипло проговаривая слова, и на вопрос «что с тобой не так?» отвечать, что все нормально, что боли нет, нет-нет, мыслей навязчивых никаких нет (хотя они уже есть, причем давно). ты заходишь в свою комнату и тихо захлопываешь дверь: не дай бог разбудить родителей, иначе проблем и вопросов не оберешься, почему возвращаешься так поздно и почему без бутылок с пивом, любезно купленными в магазине за углом, а все благодаря поддельному паспорту и чересчур взрослому, недетскому лицу в пятнадцать лет. привычным движением скидываешь черную толстовку и зябко поводишь плечами. тихо хмыкаешь своим мыслям и закрываешь плотные шторы, погружая комнату почти в полный мрак, а потом, чуть пошатываясь, бредешь к столу. открываешь средний ящик, слепо и на ощупь нашариваешь тетрадку, под которой лежит старый, тупой канцелярский нож, который почти уже не режет. начинаешь серию привычных действий: сесть и чуть устало опереться спиной о стену, открыть небольшую бутылочку со спиртом, достать ватку, намочить, протереть лезвие, а потом приступить к самому главному. это уже стало некоторым ритуалом, который надо совершать каждый раз перед сном, как напоминание, что ты все еще живешь, что-то чувствуешь. с у щ е с т в у е ш ь. прочувствовав легкий привкус спирта на кончике языка, твердыми руками берешь нож и немного выдвигаешь лезвие, затем направляя его к кончикам пальцев, прямо к мозолям от гитарных струн, привычно проводишь по давно огрубевшей коже, проверяя на остроту, хотя это уже давно не нужно, ведь ты наизусть помнишь свой нож. тихо и удовлетворенно хмыкнув, спускаешься лезвием по пальцам с внутренней стороны, чуть смеешься легкой щекотке, возникшей от прикосновения прохладного заостренного железа, а затем переворачиваешь ладонь и ведешь вдоль костяшек, почти с нежностью огибая каждую. резко надавливаешь на рукоятку, и на коже расцветают розоватые тонкие полоски. тут и там начинают просачиваться мелкие капельки крови, постепенно стекающие в одну большую; легкая, как перышко, боль прошибает сознание, но ты игнорируешь ее и идешь дальше. вырезаешь на своей коже причудливые узоры, значащие невероятно много для тебя: качели, пустые листы, розочка от зеленой бутылки и разбитая гитара. усмехаешься, думая, куда же скатилась твоя жизнь, если она превратилась вот в это. наверное, в самую бездну, думается тебе. а почему… пожалуй, говорить придется слишком долго, да тебе это и не за чем. к чему даже думать об этом, если все равно прекрасно знаешь все причины и следствия? рука давно обильно кровоточит, кажется, что еще чуть-чуть, и можно умереть от кровопотери. впрочем, тебя это никоим образом не волнует — уже давным-давно стало на это плевать. плевать на свою жизнь, ведь тебя точно оплакивать никто не будет, и ты это точно знаешь; плевать на семью, ведь им без разницы, существуешь ли ты вообще или нет; плевать на других людей, ведь друзей или приятелей нет, впрочем, как и более-менее знакомых. предплечье напоминает сплошные ошметки кожи, а черные джинсы промокли темной кровью, кажущейся почти пиропового цвета во мраке комнаты. ты боли уже не чувствуешь — только щекотку лезвия по изорванной руке, ощущение скатывающихся вниз капель, почти ручейков, крови да опустошение души. перед глазами немного плывет, и нож медленно выскальзывает из чуть влажных от холодного пота пальцев. устало откидываешь голову и хрипло, с надрывом, смеешься, чувствуя, как из тела постепенно уходит жизнь. настал рассвет, а живой души уж нет…