В больнице

Нет, этого просто не может быть. Это не может быть правдой. Нет-нет, боже, нет. Дима сделал глубокий вдох — и сразу же об этом пожалел — каждая, кажется, клетка тела отозвалась болью на этот нервный жест. Да, он уже ходил, с трудом переставляя ноги, но со сломанными ребрами глубоко не подышишь. Одно было хорошо, вспышка боли отвлекла его от сюрреалистической реальности. Правда не надолго. Дима моргнул, на всякий случай снял и протер очки, снова водрузил их на нос. Картинка не поменялась. Это без сомнения был он. Олег Волков. Тот, по вине которого Дима и провел в больнице последние три недели. Что он тут делает? Почему именно здесь? Дима осторожно отошел от койки, где без сознания покоился Волков, опутанный трубками и бинтами, и сел на свою кровать, чтобы перевести дыхание. И всё же, как так получилось? Как он сюда попал? Где Разумовский? Что важнее, где Игорь? Голову Димы атаковали вопросы, на которые он при всём желании не мог получить ответы прямо сейчас. Да и вообще в ближайшее время. Здесь, в больнице, он оказался совершенно отрезанным от внешнего мира и его новостей. Что характерно, Олег тоже. Интересно, он вообще выкарабкается? Пострадал, судя по всему, нехило. Что с ним случилось? Мамочки, а что Диме делать, когда (если) он очнется?! Диму слегка бросило в дрожь. Он плохо представлял, как должен реагировать на встречу лицом к лицу со своим обидчиком. Конечно, Волков не будет атаковать, ему бы сейчас попросту выжить. Так что Диме ничего не угрожает. А если ему самому нужно атаковать?.. Дима раздраженно помотал головой. Нет, это совсем уж глупости, не будет он нападать на Олега. Он же не монстр какой, бить лежачего. Да и вообще, не по уставу это. Волкова только-только из реанимации перевели, значит, надежда всё-таки есть. А вместе с ней и ещё одна — получить ответы. Вторя Диминым мыслям, Олег на своей койке тихо застонал и повернул голову. Очнулся? Нет, просто стонет. Ох, ну и потрепало его, конечно... Дима снова погрузился в свои невеселые думы. В палате они были одни, так что поделиться своими размышлениями с кем-либо он не мог, даже телефона под рукой не оказалось. Оставалось только ждать, когда Волков придёт в себя. Через час в палату заглянула медсестра, принесла таблетки, проверила показатели приборов, померяла Диме давление. Дубин осторожно спросил: — Простите, вы не знаете, что с ним случилось? Медсестричка хитро сверкнула глазами. — Вообще я не должна вам говорить... — прошептала она заговорщицким тоном, — Но, я слышала, огнестрел. Представляете, пять пуль из него вытащили! Он просто в рубашке родился, даром, что никакие жизненно важные органы не задело! Представляете? Дима не представлял. Только закусил губу и взмолился, чтобы стрелявшим оказался не Игорь. С него станется, он такой, горячий... Хотя до этого грань не переходил. Но всё же, лишь бы это был не он... — В общем, я очень жду, когда он очнется, — продолжала тем временем медсестра. — Он ведь ещё красивый такой... Бандит, наверное, бандиты все красивые... Вы как думаете? — Что? — тупо переспросил Дима, успевший отвлечься на собственные размышления. — Нет, нет! Бандиты вовсе не красивые! Что вы такое говорите? Медсестричка густо залилась краской и опустила глазки в пол. — Простите... — пробормотала она, — я... В общем, не важно. Вы просто позовите меня, если он вдруг очнется, хорошо? Дима дал ей обещание и вновь остался один на один с Волковым, который, несомненно, был бандитом. (И красивым.) Но девушке об этом знать, наверное, не полагалось. Прошло ещё два часа прежде чем Олег подал признаки жизни. Всё это время Дима провёл как на иголках, бесконечно гоняя в голове одни и те же вопросы. И, кажется, молясь, если его монотонное "пожалуйста-пожалуйста" можно было принять за молитву. Олег завозился, шумно задышал, открыл глаза и издал еще один тихий стон. Если бы Дима спал, он бы даже не услышал, но он бдил, и поэтому почти сразу же подскочил на месте (в силу своих ограниченных бинтами и гипсом возможностей) и заковылял к койке Волкова. Тот, спустя пару секунд и массу приложенных усилий, сфокусировал на нем взгляд. И ничего не сказал. Дима кашлянул. — Ты Олег Волков, — то ли утверждая, то ли спрашивая, проговорил Дима. Олег молчал. — В тебя стреляли, — предпринял он ещё одну попытку. Олег продолжал молчать. — Ну... — протянул Дима. Олег медленно закрыл глаза и с явным усилием выдохнул. — Дай попить, — произнес он с явным трудом. Наверное, в самом деле не узнал. Дима доковылял до своей койки, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в глотке, и схватил с тумбочки бутылку минералки. Вернулся к Волкову. Отвинтил крышку. Поднес горлышко к пересохшим губам Олега. Руки дрожали. Морщась от боли, Волков слегка приподнялся, сделал пару мучительных глотков и обессилено рухнул обратно на подушки. Краем сознания Дима вспомнил, что обещал позвать медсестру, но, вроде бы, пока не происходило ничего такого, что требовало бы её присутствия. Пока что он мог справиться сам. Дима подвинул больничную табуретку и сел поближе, давая себе возможность получше разглядеть своего недавнего обидчика, а теперь, похоже, собрата по несчастью. Волков почувствовал его интерес и снова открыл глаза, отвечая на Димин взгляд. — Чего надо? — спросил он. Дима смутился, но взгляд не отвел. — Ты Олег Волков, — с нажимом повторил он, уже не допуская вопросительной интонации. — Из-за тебя я здесь. — Не из-за меня, а из-за собственной глупости. И из-за Грома. И из-за того, что Разумовский не счел нужным тебя убивать, — отчеканил Волков сквозь зубы. Но затем, отчего-то смягчился. — Но, если хочешь знать, мне жаль. Ничего личного, я действовал по приказу. Дима кивнул. Отчего-то подобный ответ его устроил, хоть он и не нес за собой ни капли раскаяния. — Что с тобой случилось? — спросил Дима, склоняя голову. И получил сухой, чёткий ответ: — Отъебись. Это Дима понял. Встал с табуретки и уковылял к своей койке. В конце концов, на большее он и не мог рассчитывать, и доставать Волкова с расспросами не стал. Кто они друг другу? Он ещё легко отделался. Олег закрыл глаза и до утра не издал ни звука, а у Димы с трудом, но всё же получилось задремать. Обезболивающее, данное медсестрой, подействовало, и он даже сумел отдохнуть. В конце концов, Волкову было явно хуже. Утром снова принесли таблетки, померяли давление, доставили завтрак. Олег к еде не притронулся, и это Диму напрягло. Когда медсестра ушла, убедившись, что все её поднадзорные в относительном порядке, он снова встал со своей койки и подобрался к Волкову. — Эй, — тихо позвал он. Олег открыл глаза. — Почему ты не ешь? Волков посмотрел на него очень усталым, почти что измученным взглядом. — Потому что мне больно двигаться, — сказал он и двинул рукой, тут же морщась. — Всё тело болит. Это Дима хорошо понимал, он сам недавно прошел эту стадию. Поэтому следующее предложение сорвалось с языка как бы само по себе. — Давай я покормлю тебя, — сказал он и тут же прикусил язык, ругая себя за опрометчивость. Как бы Волков не откусил ему голову за подобную фамильярность. Олег, меж тем, наградил его ещё одним взглядом. Очень внимательным. — Я чуть не убил тебя, — медленно сказал он. — Почему ты хочешь помогать мне? Я думал, еще вчера, что ты постараешься меня придушить, пока я беспомощен. Дима нервно засмеялся. Подобная мысль, признаться, проскальзывала в его голове, но он очень быстро отогнал её, пока она не успела укорениться и прорасти. — Брось, ты же сказал, что не хотел меня бить. Я верю. Олег вскинул бровь. На его исхудавшем, обросшем щетиной лице, этот мимический жест смотрелся донельзя убедительно. Дубин помялся. — Ну, так ты будешь есть?.. — спросил он ещё раз. Олег кивнул. Дима схватился за ложку и тарелку с подостывшей кашей. — Если захочешь в туалет, там, или еще что, зови... Я помогу или медсестру позову хотя бы, — проговорил он, когда они закончили с молчаливой и несколько неловкой трапезой в стиле "за маму, за папу". Олег промолчал. Потом добавил: — Спасибо. И снова замолчал на весь оставшийся день. Очевидно, он всё ещё был очень слаб. Даже во время обеда они не проронили ни слова, Дима просто пришел, накормил его и вернулся на свою койку. Олег лишь кивнул благодарно. На этом их коммуникация окончилась. Кажется, Волков спал. Вечером снова пришла медсестра, поставила уколы, проверила давление. Потом принесли ужин. Дима уже привычно подошел к Волкову с вилкой наготове и тут же заметил, что глаза Олега зажмурены, а губы плотно сжаты. Он терпел боль. — Укол не помог? — тревожно спросил Дима, касаясь плеча Олега рукой. Тот распахнул глаза, кивнул. — Позвать медсестру? Олег отрицательно качнул головой, затем выдохнул сквозь сжатые зубы. — Ничего, — проговорил он. — Зачем терпеть? — вопросил Дима. — Ничего, — повторил Олег. — Есть будешь? — Нет. Дима покружил рядом. Затем опустился на уже подставленную табуретку, которую так никто и не сдвинул с места. — Эй, я могу тебе как-то помочь? — с долей отчаяния спросил он. Олег снова посмотрел на него в упор, заставив захлопнуть рот. Затем еще несколько минут тяжело дышал. — Всё... В порядке, — отрывисто процедил он. — Давай есть. Дима повиновался. Он прекрасно понимал, что в такой ситуации лучше не спорить. Олег мужественно проглотил котлету и половину склизкого пюре. Затем вновь качнул головой, отказываясь от остатков порции. Дима вернулся на своё место и попытался уснуть, выкинув из головы посторонние мысли, но через полчаса был вытянут из дремы отрывистым стоном. Видимо, боль стала нестерпимой. Дубин рванулся с места, забыв о собственных травмах, выбежал в коридор, импульсивно огляделся. — Эй! — завопил он на весь коридор. — Помогите! На крик прибежала уже знакомая медсестричка, видимо, снова выпала её смена. Засуетилась, занервничала, завозилась со шприцем. — Быстрее! — торопил её Дима. Она вколола Волкову ещё один укол. — Да не орите вы! — огрызнулась она, когда со шприцем было покончено. — Конечно, ему будет больно! Это нормально. Шутка ли, пять пуль в живот! Ещё немного поворчав, она удалилась на пост, а Дима вновь остался с Волковым наедине. Подошел ближе, присел, склонился над больным. — Ты как? — осторожно спросил он. Олег не ответил. — Кто ж в тебя стрелял? — не выдержал Дима, скорбно сводя брови к переносице. Олег посмотрел на него туманно. — Дубин... — тихо проговорил он, — Дима... Так же тебя, да? Зачем тебе это? — Я помочь хочу, — отреагировал Дима и вновь положил ладонь на плечо Олега. Плечо было тёплым, в этом сквозила какая-то непонятная смутная надежда на то, что всё будет хорошо. Рано или поздно. Олег выдохнул. — Серёжа... — еле слышно произнес он. Дима почувствовал, как мир вокруг Волкова буквально рвется на клочки. Теперь он понимал, почему тот молчал всё это время. Будто бы он не хотел признавать, кто именно нанес ему эти увечья. А теперь признал. Но смирился ли? — Расскажи мне, — то ли потребовал, то ли предложил Дима. Ему хотелось облегчить чужую боль, а для этого, он знал, Олегу нужно говорить. И Олег заговорил. Тихо, прерывающимся голосом, иногда переходящим в отрывистый шепот, с большими паузами, перемежающимися глубокими вздохами. Он говорил и говорил. А Дима слушал, как губка впитывая исповедь чужой боли. Олег говорил много. О детдоме, как гонял хулиганов от хилого и маленького Сережки. О своем отъезде, как провожал его Разумовский на платформе. Об армии. О Сирии, с её горячими песками и безжалостным солнцем. О крови, о смерти, о жизни. О том, как вернулся в родной город, наполняющий легкие сыростью и горьким сигаретным дымом. О том, как вернулся к своему Серёже, а нашел на его месте... В какой-то момент Дима почувствовал, что не может и не хочет его больше слушать. Ему тоже было, что сказать. И о Петербурге, и о Громе, и о Разумовском, и о самом Олеге. Он знал, что никогда не сможет понять этого человека полностью, но сейчас, слушая, вполне разделял его боль и тоску. Он осознавал, какого это, быть преданным тому, кто оказался предателем. Именно это глодало Волкова. Не пять пуль, не больница с реанимацией, не боль. Только то, что тот, кому он доверял, подвел его. Подвел так, что Олег не мог простить. Хоть и хотел, Дима видел. Полночь они встретили в обоюдном глухом молчании. Олег отвел взгляд, стер дрожащей рукой выступившие на глазах слёзы, откашлялся. — Это всё, что ты хотел узнать? — спросил он небрежно. Теперь пришла очередь Димы кивнуть. Что сказать, он не знал. — Дай воды, — попросил Олег и откинулся на подушки, принимая питье из рук недавнего врага. Дима отставил бутылку, сложил руки, уставился в пол. — Ну, что? — одернул его Олег. Он явно ждал, что его неожиданный слушатель скажет хотя бы что-то, но тот молчал, пораженный глубиной чужой трагедии. Дима молчал. — Прости меня, — неожиданно сказал Олег. Дима посмотрел на него изумленно. — Мне жаль, что я избил тебя. Сейчас бы я так не поступил. — Да что уж там, — пробормотал Дима, махнув рукой. — Не до этого сейчас. Он поднял глаза на Олега и наткнулся на жаркий умоляющий взгляд. Смутился, поправил очки. — Я не злюсь, — сказал он, чувствуя, как краснеют уши от духоты и неловкости. — Прощаю. Не бери в голову. Только это... Будь в порядке, ладно? Олег почему-то улыбнулся. Выглядело это не жалко, а уничтожающе, будто с этой улыбкой из Димы остаток души вытащили, перетрясли и запихнули обратно. Страшно было смотреть на эту улыбку. — Помоги мне встать, — попросил Олег. — Зачем? — встревожился Дима. — Может, не стоит? — Помоги, — настоял Олег. — Я покурить хочу. Дима подчинился. Откуда Волков достал сигареты, было технической загадкой, но Дима решил не вдаваться в подробности. Он понимал, что Олегу подвластно многое. А вот собственные ноги слушались его с трудом. Дима помог ему подняться, обхватил за талию, перекинув одну руку к себе на плечо, помог добраться до окна и опереться на подоконник, открыл форточку. Ему даже было почти наплевать на то, что курить в палате было запрещено. Олег закурил, затем протянул ему пачку. — Я вообще-то не курю, — пробормотал Дима, но тут же покорно принял сигареты, достал одну и поджег. Почему-то сопротивляться Волкову совсем не хотелось. Он медленно затянулся и тут же закашлялся, давясь слезами как школьник. Олег снова улыбнулся, забрал у него сигарету, докурил сам и выбросил окурок в форточку. Дима помог ему добраться обратно до койки. — Спасибо, — вновь произнес Олег, устроившись на подушках. — Да не за... — Спасибо. Олег кивнул ему и прикрыл глаза. Удовлетворение разливалось по его усталому лицу. Дима вздохнул, почесал голову, отправился к своей койке. Зыбкая тишина разлилась по палате, окутывая их обоих неясным ещё, но несомненно общим теплом.