Я не знаю, куда я иду, но я уже в пути

             PovМилли              Я плохо помню свою жизнь в Японии, был слишком мал, когда моя семья бежала от охотников. Ещё хуже помню момент, когда Альберт нашёл и забрал меня к себе. Видя одних только японцев, я совсем не ожидал, что есть оборотни-пауки где-то ещё. Впрочем, я и среди азиатов с тех пор мало кого видел, а если и встречал, то в основном женщин.              Жизнь в Пруссии тоже не запомнилась, ведь прожили там меньше года. В память врезалось лишь лицо маленькой кареглазой девочки, что перекосилось от страха, когда она увидела меня прячущимся среди мешков муки и непонятного куска тёплой ткани. Возможно, кричать и было на что, ведь мой облик отличается от человеческого и по сей день, даже когда маскируюсь. Серая кожа никуда не уходит, как и четыре глаза с жёлтыми пятнами.              А вот Эребсию уже знаю, как все свои сорок пальцев. Именно тут я рос, наслаждаясь каждым днём. Именно тут я осознал, что чувствую к Альберту. В отличие от жизни среди людей, когда нам приходилось прятать свой облик, тут мы можем быть самими собой, не стесняясь и ничего не боясь. Только в исключительных случаях маскируемся, ведь некоторые по своей природе имеют схожий с человеческим облик. Да и люди тут тоже живут в качестве младших супругов да супруг, хоть и недолго. Но со временем я перестал обращать на них внимание.              Куда интереснее носиться по горам как в первый раз, заменяя этим утреннюю пробежку. Вот и сейчас, виляя между деревьями, бегу, используя и все свои восемь лапок, и паутинку, которой изредка выстреливаю ради поддержания баланса и координации. Утреннее солнце только-только выходит из-за горизонта, но в тени всё ещё прохладно. Бодрит, особенно когда роса попадает на моё тело.              Домой возвращаюсь как раз к пробуждению Альберта. Он уже слез с паутинки, тут же сгребая меня в охапку. Не противлюсь, тут же тянусь за поцелуем. Мы ещё не пометили друг друга, но уже давно живём половой жизнью. Наверное, с моей первой течки. В тот день оба сорвались друг на друга, с тех пор и не заканчивали. Даже не говорили о том, что нам как-то некомфортно, или о том, что надо прекратить. Да и никто из нас, как мне кажется, и не хочет ничего менять.              Мы просто плывём по течению, превращая наш небольшой домик в полноценное паучье логово.                     

***

                    Кто же знал, что люди, которых я привык только есть, станут не просто темой наших ссор, но и поводом для расставания.              — Ты ведь понимаешь, что я не хочу возвращаться к людям? — ставлю перед фактом, пока Альберт собирает свои вещи в небольшую сумку. — Ты вообще понимаешь, что я не могу полностью принять человеческий облик, в отличие от тебя?              — Значит, поплыву без тебя, — просто и легко произносит альфа, пугая меня своей холодностью.              — А как же я?              — Раз не хочешь со мной, то оставайся здесь. Я не буду настаивать. — Голос Альберта холодный, как будто и не было всех тех лет близости.              — Вот так просто? А как же «мы»? — срываюсь на крик, готовый разнести всё в спальне.              — А что не так?              — То есть — «что не так?»? Мы столько лет были вместе, а теперь ты готов бросить всё это? Готов бросить меня одного? — Тремя руками срываю паутину, что служила нам постелью, пока четвёртой чуть ли не выдираю волосы.              — Так ведь я вернусь.              Перевожу дыхание, стараясь более ничего не рвать. Повернувшись к нему, пристально смотрю на него, готовый напасть, если это понадобится, если это остановит его, если это оставит его дома.              — Через сколько?              — Наверное, одно столетие поживу среди людей, а там посмотрим, — всё так же спокойно произносит Альберт.              — Ты себя слышишь? Что я должен делать эти сто лет, а то и больше?              — Что хочешь. — Альберт всё же поворачивается ко мне, застегнув сумку. — Это была моя ошибка. Совращать тебя так рано… Мне не стоило делать этого.              Всё же не выдерживаю и начинаю бить Альберта по всему телу. У него чёрная кожа с едва видимыми бело-серыми овальными пятнами, но после моих ударов они наливаются практически незаметными фиолетовыми.              — Ненавижу тебя!              Альберт позволяет нанести ещё пару ударов, а после жёстко сжимает мои кисти рук. Не успеваю среагировать — и уже опрокинут на паутину. Впервые он так жадно целует меня, пока я впервые сопротивляюсь. Промедлив, я уже не просто лежу на паутине, но и укутан в неё так плотно, что не могу и на миллиметр сдвинуться.              — Ты сможешь выпутаться примерно через час. А пока что просто полежи и остынь. — Пока я продолжаю барахтаться, Альберт закидывает сумку на своё плечо и убегает прочь. — Прости, если разочаровал тебя…              Кричу на его последние слова, разрывая голосовые связки. С уходом Альберта проходит и моя первая любовь.                     

***

                    И месяца не проходит, как я начинаю чувствовать себя странно. Низ живота то и дело тянет вниз, пока в голове всё мутнеет. Не думая больше об учёбе, ухожу с уроков, оставив Марион одну. Она у нас новенькая, и почему-то все решили, что именно я, омега, должен сопровождать альфу. Бред, да и только.              С такими мыслями дохожу до своего, теперь только моего, личного паучьего логова. Сразу иду в свою спальню, буквально падая на паутину. Но лежу недолго. Из ануса что-то потекло, пока живот заходил ходуном, как при проклятии вечного несварения со всеми последующими последствия.              Присаживаюсь, разведя ноги в разные стороны. Штаны на паучье тело не надеваю, а потому просто оттопыриваю задницу. Из меня тут же начинают выходить крохотные яички, падая на паутинку. С холодной ненавистью осознаю, что это наши с ним дети. Я не готов растить его детей, просто не смогу их полюбить.              Перетерпев последние позывы, выдавливаю последние яички. На всякий случай проверяю, не осталось ли чего внутри меня. Нащупываю раздражённые стенки и понимаю, что мне нужно будет отлежаться пару дней, чтобы восстановиться. Слишком больно даже после того, как я наношу расслабляющий и обезболивающий феромон внутри себя самого. Упав лицом на подушку, немного отлёживаюсь, переводя дыхание. Всё-таки я впервые откладываю яйца, и хоть они почти не ощутимы, но выдавливать всё же тяжко.              Что делать с яйцами, думаю недолго. Мне не нужны дети от такого предателя, как Альберт, а потому сразу же начинаю пожирать, кроша пока ещё мягкую скорлупу в собственном рту. Среди пауков это нормально, когда родитель поедает своё потомство и, наоборот, когда потомство поедает своего родителя в случае его или её смерти. Я не собираюсь помирать ради их защиты.              Закончив с последним, замечаю, что одно укатилось в угол. Мне лень доставать его, а потому оставляю его там, на всякий случай накрыв паутиной, дабы не увидеть его даже случайно. Всё равно оно одно, а я уже сыт. Без моего тепла ему не выжить.                     

***

                    Со спокойной душой забываю про эту неприятность, но ненадолго. В один из вечеров, когда я уже улёгся спать, напрягаюсь из-за шебуршания из того самого угла. Не сразу решаюсь заглянуть туда, но всё же разрываю паутину, чтобы убедиться, что мне показалось.              Но всё оборачивается не в мою пользу. Разорвав собственную паутину, я вижу не засохшее яйцо, а маленького, едва видного серого цвета малыша. Маленький мальчик пока полупрозрачен и не прошёл свою первую линьку. Маленький ротик жуёт собственную скорлупу, пока большие чёрные глазки, с такими же, как и у меня, жёлтыми пятнами в виде подводки, разглядывают меня с опаской и интересом.              — Да как так-то? Ради какой Белой бездны ты выжил? — На мой вопрос никто не отвечает, а у меня уже не поднимется рука убить живое дитя.              Отхожу на пару шагов назад, думая, что же мне с ним делать.                     

***

                    Примерно неделю пробую справиться с ребёнком, но у меня ничего не получается. Я просто не могу полюбить ребёнка от того, кто бросил меня, потому даже толком не стараюсь. Ещё и практически не прекращающийся плач раздражает. Думал, что смогу его съесть… Не смог… Слишком сильно он похож на меня… К тому же, уже живой, дышащий, с соплями и слезами.              Я устал. Я не справляюсь.              И в итоге я уношу его к другим оборотням паукам. В Эребсии есть бездетная пара, которая будет рада ребёнку. Они не серые, но уверен: цвет кожи не помешает им полюбить всё ещё безымянного малыша.              В дверь стучу совсем легонечко, думая, что они и так услышат. И мой стук услышан. Дверь открывает омега, с удивлением смотря то на меня, то на маленького, укутанного в простыню, дабы осенний снег не попал на него.              — Я не смогу стать для него хорошим или хотя бы любящим родителем… — вываливаю, как есть, с самого порога. — И съесть уже не смогу… Прошу… Я не знаю, к кому ещё пойти…              — Давай-ка, для начала зайди внутрь. Негоже держать малыша на морозе.              Пропустив меня, девушка закрывает за нами дверь. В их доме не только паутина, но и немного обычной мебели. Она усаживает меня на диван, спеша забрать и моего ребёнка. Тут же отдаю сына в её руки. Так будет лучше для ребёнка. От них он сможет получить всё то, что должен получать каждый ребёнок – любовь и заботу. Лишь на мгновение я замешкался, но он перестал плакать, стоило ей взять его на руки.              — Вы ведь сможете позаботиться о нём?              — Конечно. — Она не скрывает своей радости. Её глаза на мокром месте от одной только возможности держать уже своего ребёнка на своих руках. — Но позволь узнать причину твоего решения. Если это из-за юного возраста, то не стоит беспокоиться об этом. Мы с супругом поможем, чем сможем. Ты же знаешь, мы всегда рады помочь, чем сможем.              Линдрэн не лжёт. Много кто в Эребсии уже получил помощь от них. Они с удовольствием сидят с детьми, пока родители уходят на охоту, делятся продовольствием, к тому же, хорошо справляются с сельскими делами, такими как огородничество. Сам брал у них овощи пару раз, когда Альберт ушёл…              — Не только из-за возраста… Он от Альберта… Он бросил меня…              — Так, а ребёнок тут при чём? — удивлённо спрашивает паучиха, искренне не понимая, как я могу отказаться от того, чего она желает всем сердцем и душой.              — Не могу… Ничего не ёкает внутри… А вы с супругом хотите детей, в отличие от меня… Ему будет лучше с вами, не со мной… Не хочу, чтобы его воспоминания были связаны с горе-папашей, что лупит его ни за что, вымещая таким образом злость из-за непутёвого партнёра… Он не виноват в том, что я выбрал не того партнёра…              — Понятно…              Паучиха тихо опускает взгляд на ребёнка. Неожиданно для меня, в зал входит и её супруг.              — Что такое? Милли? — Видимо, меня никто не ожидал увидеть. Впрочем, я бы и не пришёл, если бы не эта ситуация. — Что-то случилось?              — Милый, ты только посмотри. — Девушка тут же раскрывает головушку маленького, показывая ребёнка своему старшему супругу. — Милли принёс нам малыша… Это теперь наш малыш…              В отличие от меня, Элр и Линдрэн вида «паук-оса». Окрас тела и лапок у них преимущественно чёрно-жёлтого оттенков, только брюшко и голова белого цвета. Зато глаза такие же чёрные. А ещё я могу не бояться по поводу яда, ведь аргиоры* не ядовитые пауки. В общем, не считая цвета кожи, они — идеальный вариант для воспитания детей.              Да и то, как бережно Элр берёт на руки моего сына, заставляет меня убедиться в правильности моего решения. Альфа готов разреветься от возможности стать отцом, не скрывая своего счастья.              Для малыша лучше этой семьи никого не найти.              — Милли… Я не буду спрашивать причину… — Альфа опускается на колени передо мной, склоняя голову, отчего я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Линдрэн повторяет за ним, уложив одну из лапок на плечо Элра. — Спасибо за то, что позволил стать родителями для этой крохи. Большое спасибо за подаренную возможность!              Альфы редко плачут. А он ревёт ещё и так, как будто это не просто ребёнок, а… Не знаю… Как будто я преподнёс им самый лакомый кусочек с охоты, а не ребёнка.              — Хватит… Напугаете ещё его… Лучше имя дайте…              Из их дома бегу прочь, как от огня. Им не за что меня благодарить. Совершенно не за что.                     

***

                    Вторая моя любовь приходит неожиданно.              Ничего не предвещало перемен. Я должен был всё так же работать в больнице, изредка навещать своего сына и его приёмных родителей, чтобы быть спокойным. Уже давно не надеюсь на возвращение Альберта, ведь он не вернулся ни по прошествии первой столетки, ни после. Ещё с десяток лет— и пойдет третье столетие.              Это просто была охота, в которой я всё же решил поучаствовать спустя столько лет. Всё равно делать нечего, пока Марион убивается по своей мёртвой омеге. Я не лезу, ведь мне ясно дали понять, чтобы я не вмешивался, если не хочу помочь ей свершить месть, когда представится такая возможность. А то, что ей уже почти сто пятьдесят лет всё ещё триста один год – и вовсе не моё дело.              — Не отвлекайся. Лучше высмотри альфу, с которым захочешь провести течку, — произносит Всеволод, выстраивая своих львов в одну линию. — И не смей трогать тех, кого выбрал я и мои львы.              — Постараюсь. — Я не спорю с красноволосым оборотнем.              Всеволод достаточно стар, чтобы я даже подумать не смел о том, чтобы спорить с ним. Алые волосы переходят в объёмную гриву, пока огромное человеческое тело формируется в не менее огромного льва. Насыщенно-красные глаза остаются практически неизменными, только зрачок сужается по-кошачьи.              На охоте два типа жертв: те, кого можно съесть сразу, и те, кого трогать посторонним нельзя. Основная масса наряжены в простую тунику светло-телесного оттенка, тогда как особенные наряжены в бледно-голубую. Их и преследуют для иных целей.                            Не помню, сколько я искал альфу для предстоящей течки, пока не наткнулся на светло-русую макушку. Запах ромашек забился в нос и тут же исчез. Конечно же, я возжелал почувствовать его снова.              Львы часто загоняют людей в угол, и в этот раз я должен был помочь им, но выбил из общей кучи двух людей, уводя их в сторону. Они близнецы, поэтому держатся за руки. Но из этой пары мне нужен лишь один. Девушка бежит в голубой тунике, её в любом случае трогать не буду. В отличие от парнишки. Совсем юнец, но тело уже выглядит аппетитным.              Когда Всеволод приближается к нам, сначала думаю, что я огребу по первое число за то, что увёл человека с голубой туникой. Чуть отстав, жду наказания, но оно не наступает. Первым делом он кидается на близнецов, поочерёдно царапая их спины с ногами. Естественно, они падают, не в силах более бежать. Людские крики в день охоты так привычны, что ничего страшного не вижу в том, что кричат и они. Наоборот, голос парня — словно музыка для ушей, хотя для многих подобный крик покажется агонией.              На моё счастье, он молча забирает близняшку, оставляя мне парня с запахом ромашки. Пока не понимаю, почему это сводит меня с ума, но мне безумно нравится, как запах крови перемешивается с этим феромоном. Хочу оставить этот запах на своей коже.              — Уверен, что хочешь с омегой? — спрашивает Всеволод, попутно царапая и руки девушки, которая тут же прекращает сопротивляться. Не удивлюсь, если она потеряла сознание, а не просто так расслабилась на широком плече оборотня. Но о ней не беспокоюсь. Её раны не выглядят такими уж серьёзными, в отличие от ран её близнеца.              — Вот и узнаем, — отвечаю, попутно внюхиваясь в запах парня.              Больше меня никто не тревожит. Я остаюсь с лежащим омегой. Его правая нога сломана, потому он и не догонит свою сестру, сколько бы ни пытался. К тому же, львы-оборотни оставляют достаточно глубокие раны, чтобы жертва не только не могла далеко убежать, но и быстро истекла кровью. Именно такие он и оставил на нём.              Подойдя ближе, принимаю облик, близкий к человеческому. Дополнительные пары рук и ног обычно пугают, так что с людьми лучше разговаривать без них. Иногда жаль, что не могу принять полностью их облик, чтобы слиться с ними. Впрочем, и так сойдёт. Мне ведь не жить среди них.              — Как твоё имя? — спрашиваю на английском языке, сокращая расстояние между нами.              — Верни мою сестру! — кричат мне в ответ.              — Приятно познакомится, «верни мою сестру». А я Милли, — дразню паренька, ведь знаю, что мне за это ничего не будет.              — Пошёл к чёрту! — Меня пробуют ударить, но я легко перехватываю тонкие кисти рук.              — Ууууууу, там я был. Ничего интересного, — всё так же подтруниваю.              Обычная туника быстро сползает с нагого тела, стоит только потянуть за верёвочки узелков. Немного чумазый, испачканный в собственной крови, но он прекрасен. Мягкий живот и небольшая грудь ходят ходуном, тогда как пот так и стекает со лба, делая феромон ощутимее. Выпускаю свой феромон вместе с небольшим количеством паутины, что утихомирит боль и приостановит кровотечение.              Парень шипит, когда я накладываю паутинку на раны. Обматываю ею, словно бинтами. И как только заканчиваю, сразу же принимаюсь вылизывать его шею, попутно зарываясь руками в его русые волосы. Запах ромашки ударяет сильнее, и я начинаю понимать альф. Этот запах течных омег сносит голову.              — Какого чёрта вы все вообще творите? — звучит вопрос дрожащим голосом.              — Живём. — Для меня это простая истина. Для людей – неизбежная участь.              Продолжая вылизывать шею, всё же выпускаю вторую пару рук. Так удобнее трогать юное тело. Аккуратненький член уже вовсю сочится смазкой, тогда как анус только-только начал выпускать смазку наружу.              — Не трогай меня, — почти рычит омежка, чьи зелёные глаза начинают мутнеть.              — Тише, — шепчу в ухо, проталкивая палец в его нутро. — Я лишь помогу расслабиться. — Другой рукой слегка надрачиваю, любуясь, как омежка выгибается. — Тебе ведь хочется кончить, верно?              — Нет… — Упёршись в меня руками и ногами, он пробует сопротивляться, но всё тщетно. Моя паутина уже выделила все необходимые вещества для обездвиживания жертвы. — Вера… — Видимо, это имя его сестры. Оно не раз звучало, пока они убегали.              — Тише-тише. Она недолго промучается. Ещё и удовольствие может получить. Всеволод любит юных девушек. И он хороший любовник. — Сам, конечно, не спал с ним, но мало кто из омег убегал от него. К тому же, почти каждая становилась сексуально зависимой от него. — Уж в это можешь поверить.              — Не трогай меня! — Мои слова не успокаивают его, поэтому я добавляю второй палец. — Не трога… мня… — Он тут же реагирует.              Плыть начинаю и я сам. Ромашка не покидает мой нос, и мне кажется, что и я пропитываюсь ею. Этот запах полностью выбивает мысли об Альберте. В моей голове только этот мальчик, только голос этого мальчика, только его зелёные глаза.              Никогда бы не подумал, что я смогу и с омегой.