Как закалялась сталь.

«Когда мелкая галька падает в озеро, она вызывает рябь во всех направлениях, затрагивая даже самые дальние воды»

~~***~~

Шото помнит, как мама любила своих детей — она старалась каждому уделить внимание. Также, если ему не изменяет память, мама была очень чистоплотной, поэтому дома всегда было убрано. Она превосходно готовила — так, что ты иной раз думал, будто сейчас проглотишь свой язык. Ну, когда муж требует разные завтраки, обеды и ужины, здесь попробуй не научись готовить. У неё действительно были золотые руки. Маленький Шото не принимал в толк, когда мама иногда говорила, что она болеет, ему было примерно четыре года. Он не понимал, почему у матери дрожат руки, а глаза кажутся впалыми; не понимал, почему частенько, стоит матери только взглянуть на него, у неё застывали слёзы в глазах. Шото знал, что папа обижает её, но не ведал, в чем же сам провинился настолько, что мама не может на него смотреть? Ведь она в последнее время только и делает, что отводит взгляд. «Где я виноват? Что я натворил?» Он хотел, чтобы мама снова гладила его по голове своими точно хрустальными руками, хотел видеть её мягкую улыбку. Хотел знать, из-за чего у неё так много морщинок вокруг глаз.

~~***~~

Когда отец отдал его в частную школу, в которой он проучился вплоть до пятнадцати лет, он не рассчитал того, что у его сына начнутся проблемы с окружающими. Самому Шото было чуть ли не плевать на свой шрам, он даже бывало забывал о его наличии вообще, поэтому, когда он замечал пристальные взгляды других учеников, он иногда задавал самому себе вопрос: «У меня что-то на лице?» Со временем Шото был подкован на тотальный самоконтроль: юноша учился в коллективе, где нужно было держать ухо востро, при этом его положение обязывало держать голову прямо, нос — по ветру, воздух выдержит только тех, кто верит в себя. В частных школах сидит обычно либо очень скрытная ребятня, либо детки, чья распальцовка всегда пышнее веера, а самомнение позволяет лелеять мысли о том, будто весь мир перед ними раздвинул ноги. Мудаком Шото быть не хотел, посему за версту к себе никого не подпускал, да и смысла, если быть объективным, не было. Да, Тодороки высоко о себе полагал, но положение обязывало; сказочная пастораль Старателя именно так и предписывала: быть ему Героем-номер-Один, пройтись по головам конкурентов ради возведения себя в наивысший чин. Это Энджи нужно, чтобы ему весь мир отсасывал причмокивая, когда Всемогущий имел перед собой цель более благородную — защиту гражданских, вот в этом-то и есть отличие двух героев: один отдаёт себя всего, посвящает себя тому, что он может делать лучше всего; второй же готов известить на говно, но занять глупое первенство. Это давно понял на тот момент десятилетний Шото, но не вкурил сорокалетний Старатель. Взрослые люди не меняются, а Тодороки-младший уже и не питал надежд.

***

В который раз Тодороки-младший хочет закрыть глаза и не проснуться. Это так просто. На всего четырнадцатый год своей жизни это — его единственное желание. Редко, но юноша уставал приходить домой, набычив шею и собрав плечи от зудящего дискомфорта в мышцах, выискивая взглядом, куда бы лечь. Парень поднимается корпусом вперёд, тут же грохаясь обратно, чувствуя, как голову саданул белый шум. Видит цветные пятна перед глазами — до того ему больно. Пресс горит, но не это заставляет шипеть и рычать, как загнанная скотина: его торс скорее всего добротно украшают гематомы с пудовый кулак. Такое состояние ни к селу, ни в пизду, ни к городу. Шото был загнан до мыльного пота. Сколько отец его тренировал? Сколько он отражал атаки? Мальчик вскакивает с кровати сцепив зубы — нет времени на нытьё. Люди живут и похуже. Это лишь тренировки, способ достижения цели. Ковыляет в ванную, видит в отражении перекошенное лицо и кривится, потому что выглядит по-уебански, и ожог десятилетней давности здесь не виновен. Солдатски собрался, стараясь не нагибаться и не тревожить своё изнемогающее тело. Здоров как бык. Старатель лишний раз старался сына не мутузить, но какой раз был вообще лишним, действительно? Шото не может дождаться своего поступления в UA. Ему не терпится съехать в общежитие хотя бы из-за того, что там не будет его отца. Он больше не хочет сидеть за одним столом с ним и ощущать на себе пытливый взор, отчего кусок в горло не лез. Это так противно. Тодороки-младший не хочет быть птицей в золотой клетке, не хочет принимать и наследство, которое Энджи Тодороки сто процентов выделит ему в большей степени. Юноша не хочет ничего от своего отца, потому что понимает, что является порождением урода, и он обязан ему собой — не хватало ещё с его рук принимать благостыню. «Паскудство какое». Одно-единственное "спасибо" он мог процедить меж зубов для Старателя за то, что всё же выточил в нем стержень, как и собирался. Почему-то иногда Шото кажется, что Эндевору, должно быть, монопенисуально, как к нему относится его собственный сын, отмахиваясь, мол, переходный возраст у Шото, пока что мал и глуп – не видал больших залуп. Шото не спорил: свою работу его отец знал очень хорошо, но юноша также прекрасно осознавал, что Старатель работает уже не для того, чтобы быть настоящим героем, а с целью обскакать Всемогущего, стать символом мира. Только Герой-номер-Два не учёл того, что ему не светит выйти из тени Героя-номер-Один, поскольку его Тошинори затмил ещё раньше, поэтому общучить собой никого не получится, но не беда – он уже заблаговременно инкубировал машину для достижения своей цели. Отличный стрит-флеш. «Если отец когда-нибудь займёт титул Символа мира, ей-богу — вздёрнусь». Потому что власть нужно отдавать тому, кто меньше всех её желает. Иногда Тодороки надеялся, что правда всплывёт. Он тайно хотел, чтобы люди узнали, каков Старатель вне своей работы, но не пытались пожалеть самого Шото, ведь ему жалость нужна так же, как псу пятая нога. Парень был убежден: само имя его отца было бы новым матным словом. Если он не применял огонь, то Тодороки Энджи буквально старался выбить его. Что ж, зато мальчик в ближнем бою не промах. Молодец, Энджи. Хорошего солдата воспитал. Тренировал в разы сильнее, в десять раз жёстче. Если Шото пропускал хотя бы одну атаку своего отца, время тренировки автоматом продлевалось; если его сын не использовал огненную причуду, Старатель обрушивал на него шквал пламени в два раза больше с разных сторон. Так, чтобы Шото не успевал реагировать, чтобы он начал стараться жечь огонь огнём. Побуждал его переохлаждаться, что было прекрасно заметно, но двупричудный парень всё равно гнул свою линию, изредка поражая этим Старателя и заставляя того отступить. Всё же какая-то польза была от тренировок с ним – Тодороки всё лучше овладевал своим ледяным квирком, но когда-нибудь это должно будет закончиться, и Шото придётся приручать пламя, чтобы потом комбинировать обе стороны, если он хочет быть лучшим. Плюя на заледеневшие пальцы, на грубеющую кожу из-за квирков, на треск ребёр.

~~***~~

      Шото уже испытывал напряжение до боя с Мидорией, вызвав последнего на разговор. Он был нужен, чтобы прояснить ситуацию; он был нужен, чтобы сам Изуку въехал, почему же на его хвосте будет сын Героя-номер-Два. Лицо Тодороки скрывалось за половиной мрачной тени, пока он чеканил словно вдосконал заученные слова, и Деку нет-нет, но кожей чувствовал угрозу. Воспитанник Всемогущего читал её в напряженной позе мальчика со шрамом, словно тот был готов в любую секунду к перекату или скрутить бедного Мидорию в бараний рог, чего уж говорить о словах, которые Шото умудрялся обратить в металл. Диалог должен был содержать в себе посыл, близкий к выражению уважения к противнику, хотя Тодороки раньше казалось, что у Деку остановится сердце от одного чиха Тошинори-сана. — Меня не волнуют ваши со Всемогущим отношения, — Тодороки не дурак, чтобы щупать глубину реки двумя ногами, поэтому еще в начале их разговора спросил, мол, а не внебрачный ли Изуку сынок, — я одолею тебя даже без своей левой стороны. Знает, с кем имеет дело.       В какой-то момент, стоя лицом к лицу с противником, будучи уже на поле боя, до Изуку дойдёт полное осознание происходящего, и он обратит своё внимание на наставника, потом метнет взгляд на соперника, а затем снова посмотрит на Всемогущего. Деку настигнет понимание, кошмарившее душу истины: взор Мидории побежит по всем трибунам в поисках чего-то важного, последней детали пазла. Зацепится за мощную фигуру, и в одно мгновение все размышления испарятся; огонёк, промелькнувший на секунду-две, сразу осветит всю картину в его голове. Мальчик понял, что будет сражаться с антиподом себя: Всемогущий — кумир и пример для подражания Деку, в то время как Старатель, родной отец Шото, является объектом ненависти своего сына настолько, что последний готов отказаться от своей половины, чем и погубит себя. Является ли его отец причиной тому, как Тодороки-младший одним махом расправился с Серо? Мидория не видел и того, как мальчик с двумя противоположными способностями, перебарывая желание послать отца на три весёлые, обходил Его Немилость и удалялся на арену. Шото старался дышать размеренно и спокойно. Глубокий вдох, такой же выдох. Военное дыхание. Он так же угомонялся, когда отец его ебашил тренировал. «Плавали, знаем». Один бедняга Серо видел, как у Шото ходили желваки на челюстях, и Ханта негласно просил, дескать, заберите меня отсюда, я заплачу́, сдачи не надо. Изуку заметил за оппонентов некоторую особенность: у Тодороки реакция как у мангуста — столь же быстрая, а сам он злой, как сволочь, но старается сдерживать свою ярость за непроницаемым выражением лица, сжимая в кулак левую руку. Также подметил и то, что совмещая в себе весьма контрастные силы, Тодороки-кун с тем же успехом сочетал свою эпическую флегму со своенравием. Деку многое мог понять: если бы Серо с самого начала не устраивал двупричудного одноклассника; если бы им двигала ненависть; чёрт, да он мог понять даже то, если бы Тодороки-младший был сущим мудаком — Деку понял бы всё это, поскольку сам испытывал хоть некую толику желания китайской мести для злодеев: плюнуть дерьмом в их лица, да только хотелка эта длилась не дольше секунды — не умел Изуку долго держать злость. Сейчас ему как никогда захотелось проникнуться человеком и подставить ему своё плечо; узнать, насколько жирные и сочные тараканы ползают в голове у Шото. Он пытается завести диалог, поддеть, ответить... Вразумить. Тодороки заметил, что Мидория не сможет вечно отбивать атаки, а с дистанции ему было легче подвести матч к концу. У Шото изначально было преимущество — он умел управлять как минимум одной своей причудой, пока Изуку только осваивался, но этого Тодороки знать не мог. Дело было в том, что Тодороки скупился на эмоции, потому что понимал, что может натворить, если потеряет самообладание — так получилось с Серо, он просто попал под его ледяную руку. Причуды становятся такими же неуправляемыми, как и эмоции, потому он всегда держал себя в узде. Мидория был эмоционален. Он не мог ни справиться с эмоциями, ни с силой, но зато твёрдо шёл к своей цели. Настолько твердо, что один его щелчок направлял частичку его энергии убойным порывом, импульс и рывок сметал всё на своём пути. Тодороки знал, что Изуку — сильный противник, потому решил брать его измором. Атаки Мидории были настолько мощными, что у него ломались кости, обмякали мышцы, но отбрасывали Шото всё дальше и дальше, чтобы следующие шаги Изуку мог предугадать. Нужно было дождаться, когда температура тела Тодороки упадёт ниже обычного, так, чтобы он начал дрожать от своего упрямства. Сдерживать себя было ошибкой Шото с самого начала. А Изуку, несмотря на эмоции, делал всё, чтобы одержать победу, но.. Им обоим была нужна победа не в поединке, а над самими собой. Им нужно было победить себя, чтобы знать свои слабые стороны, после чего у других не было бы возможности использовать их. Деку давно уловил, что его соперник принципиально не использует огонь. Нужно было заставить. Нужно было достучаться. Помочь. А Старатель всё ещё возлагал на Шото свои глупые надежды. Требовал. Каково быть на самой вершине? Ты чувствуешь, как позади тебе дышут в спину, поджигают пятки. Ждут, когда ты сорвешься и упадёшь. «Так смотри... Шото просчитывает всё с поражающей воображение точностью: как бежит вперёд, как сила трения идёт назад, сила тяжести пущена вниз, реакция опоры - ввысь; как приземляется на одну ногу, толкается ею вперёд и выше, используя силу трения. Параллельно переносит вторую ногу к первой, этим придаёт себе ускорение. Далее происходит прыжок, когда обе ноги оказываются в воздухе, позже — приземление на вторую ногу. Всё точно. Всё отработано и неукоснительно повторяется. «Думаешь, мне нужны твои подачки?» Всё бы хорошо, но изволение Изуку помочь ударилось в лобовую о преграду жёсткого воспитания противника, которое было крепче гранённого алмаза. Тупик. Отличный повод, чтобы пробивать стены. Деку кричит: о, Тодороки-кун, ты не первый, кто собирается разбить мне рожу, ну так давай, всеки мне со всей силы! Гляди, какие наши глобальные проблемы маленькие! Будем же профессионалами своего дела! Я вижу твои слабости! Я вижу, что отец влияет на тебя! как я...        Чёртов Мидория вытряхивает из него всю дурь, сводя её в ничто. Убеждения Тодороки-младшего валялись в нокауте среди обломков ледяных глыб, некогда являвшихся частью ментальной зубодробительной стены, что он возвёл вкруговую. «Отойдите, отстранитесь, отвалите». Изуку думает, мол, Старатель и правда, похоже, отличный мужик; нормальный, руку ему не грех пожать. Сломать. Каждая унция выдержки Тодороки шла на то, чтобы не дать этой стене разбиться. Рубежу, который он годами отстраивал холодными камешками и кирпичиками, крепко-накрепко припаивая их друг к другу. Юноша продолжал его воздвигать даже на спортивном фестивале, не останавливаясь; в бою с противниками, зная, что Старатель наблюдает. Только Изуку плевать хотел на потуги Шото: мальчик буквально по щелчку пальцев раскрошил преграду, оставив крупицы лежать у его ног. Правда освободит, но сначала она уничтожит — так говорят, да? У Шото сердце колотилось наотбой в ритме крови, бушующей на дне его глаз. Он ощущал, как температура его тела поднимается, как его глаза зажигаются бешеным пламенем; как из него рвётся наружу то, что годами подавлялось колоссальными усилиями. Кровь подступает к его рукам, нитями просачиваясь в пальцы. Мальчик чувствовал, что внутри него плещется что-то опасное, что-то, что разъедало его вот уже больше десяти лет. Его щеки быстро подогрелись жидкой рудой, в ладони вспыхнуло ядро с янтарными переливами. ...справляюсь без тебя». Лицо Старателя исказилось в жёсткой комедиантской ухмылке - Шото дал волю своим чувствам, его тело сию же секунду объяло оголтелое пламя: карминовые языки облизывали кожу, маслили воздух, переливаясь опасным жаром, и на секунду Изуку пробила ветхая дрожь от зрелища. Глаза заслезились из-за искромётной вспышки, лицо припекло. Сквозь рокот огня был еле слышен тоталитарный голос Старателя, но Мидория продолжал въедаться взглядом в Тодороки-младшего, наблюдая воочию столь убойную силу. Видя, как соперник смотрит на него шалым взглядом. Ощущая, как от Шото сквозит наследственностью. Розовые щёки мерцали от мощного огня, в глазах Тодороки играл лихорадочный блеск. Крайность, предел, максимум.

***

Раз — и ушло с лёгкой руки. Всё произошло слишком быстро, запал адреналина наконец обратился в ничто и парень мог мыслить более здраво. Вдыхая запах пота, смешанный с кровью и камедным паром, он жадно глотал воздух и быстро-быстро моргал, чтобы дым не жёг глаза. Стоило только пелене тумана рассеяться, как Тодороки-младший увидел перед собой обмякшего, лежавшего как пласт Изуку. Ударная волна отбросила Мидорию в стену. Он пришиб Изуку. «Твою мать». Очень хотелось убежать. Подальше отсюда, подальше от этой школы и жизни, отца, людей, себя, валить как можно дальше, куда угодно. Это так просто! Господи, какой же он моральный урод! Он почувствовал пустоту, разворачивающуюся в недрах желудка и... безмерную благодарность. ... Но что нужно сказать человеку, которого ты чуть заживо не зажарил? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо? Спасибо... Спасибо... Спасибо.

~~***~~

Как там говорили Гегель и Ницше? «Если разумно и пристально всматриваться в бездну, то сама действительность разумно станет смотреть на тебя»? Что ж. Тодороки поддался и смотрел в упор во тьму, умом понимая, что его упрямство не приведет ни к чему толковому. Хотел завязать, но дыхание спёрло, он уже по горло увяз. Вина жрала его сердце и оседала в мозгу. Это не должно было приобрести такие обороты. Он был изначально прав — сила отца только разрушает, а не созидает. В этом огне сгорает надежда на диалог с Мидорией, мальчиком, который не побоялся швырнуть в Тодороки правду, не побоялся и протянуть руку, чтобы Шото окончательно не потонул в бездне ненависти. Он мог действительно стать подобием своего отца, если уже не стал. Нет. Нельзя. Левая сторона — лишь левая сторона. Он только что видел, чем закончилось то, что Изуку подставился под его горячую руку, и мальчик не хочет снова повторять тот опыт, вновь видеть тело человека, который не виноват в том, что Шото до сих пор не разобрался со своими тараканами, снова не удержался. Пусть Изуку и добивался того, чтобы выпотрошить всё дерьмо из его башки, случившегося не должно было случиться — Тодороки забылся, он должен был знать меру, разве это показатель профессионализма? Разве собственные проблемы должны мешать работе? Обидное второе место, а все почему? Потому что у Тодороки гири на сердце и разгром в его голове. Всемогущий заметил это, а Шото уловил его отцовский взгляд. Взгляд, полный понимания и нежности, он смотрел на юношу так, будто гладил по голове.

***

Он не помнит, как ноги принесли его в отчий дом. Шото молча открыл дверь, молча прошел внутрь и молча поднялся на второй этаж. Тодороки решается приоткрыть завесу прошлого и тянет руку к потрёпанной тетради. Сгибает её напополам, отпуская один из облезлых краёв, веером пролистывая страницы, каждая из которых исстрочена словами: " ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу и презираю ". — Будешь надеяться на помилование? Вставай, иначе будешь затоптан! — наждачный голос набатом гремел над закладом рук Шото, и ему нужно было подниматься. Вставать не думая, опираться на рефлексы. — Ты никогда не будешь лучшим из лучших, если не прекратишь жалеть себя. Синяки набирали краску, во рту был яркий привкус кровавого железа, будто смаковал монетку. — Выглядишь жалко. Удар. — Мне за тебя стыдно. Удар. Не успел. — Ты позоришь меня. Шото давно научился молчать, ведь рыбу убивает открытый рот. Ещё удар. Уворот, атака. — Хоть где-то не облажался. И ещё. Отражение. Головой отцу кивай, но руки не пожимай. — Молодец, Шото, МЫ будем.... ...впереди планеты всей. Юноша поджимает губы, в его руке вспыхивает пламя, обнимающее тетрадь.

***

Он не понимает. — Мама? Мама дико озирается по сторонам, чайник свистит. — Шото. Иди спать. Пока не поздно. Пока она цепляется за здравый смысл. Щёлк. Её разбитое вдребезги восприятие острыми иглами осыпалось на неё, пронизая кожу, дырявя кости и лезущие сквозь. Страх пробежался по согнувшейся спине мерзкими насекомыми, которых Рей не могла оторвать от своей кожи. Визг продолжался, пока её разум и тело начинали сатанеть. А Шото опасается такого немигающего взгляда, но подходит всё ближе (он же герой, даже если ему страшно - он должен помочь ей), протягивая ручки: — Мамочка, что с тобой? Точка кипения. Белый шум распрессовывал её мозг, и необъяснимая тревога - перед ней не её сын, и даже не его подобие: нечто в стократ омерзительнее тянет свои обрюзглые, разлапистые руки к ней, такой напуганной и слабой. Щёлк. Щёлк, щёлк. — Шото. Белый шум. Её горло сдавливают холодные пальцы тревоги, колючая проволока сумасшествия, казалось, протыкает её черепушку насквозь. Яркие пятна поползли по комнате, когда она уже не могла дышать полной грудью — была лишь отдышка. Перед её глазами рябит, мысли шайбой мечутся в голове, глаза видят все резче и ярче, её восприятие исказилось, дыхание участилось оттого, насколько жёстко пробивает грудную клетку её собственное сердце. Рей чувствовала, как пылает изнутри, но температура её тела была куда ниже. Женщина видела, как всю комнату объяло пламя, как оно объедало последние трезвые мысли. — Мама! Это было последней каплей. Щёлк. — Убирайся! — женщина хватает своими вспотевшими руками раскаленный чайник и рывком выплескивает содержимое на нечто, что настойчиво подходило к ней, казалось, слишком стремительно. Шото успевает дёрнуться и увернуться лишь наполовину, и стены дома пронзает детский крик: мальчик хватается за четверть лица, за волосы, не зная, куда себя деть и что же ему делать. Он подскакивает и стремглав несется из кухни, пока мать забивается в уголке и старается унять колотившую её дрожь, покачиваясь из стороны в сторону, потупив неживой взгляд к стене напротив, будто её зрачки соединены с ней незримыми стальными нитями. Энджи не заставил себя долго ждать, его кулаки тряслись от ярости, он добрался до кухни... Чтобы окоченеть, на секунду теряясь: её лицо превратилось в ледяную маску с безумными глазами, из-за сего зрелища мужчину пробил озноб. Старатель всё уладил быстро: Шото доставили в больницу, оказали первую помощь в ожоге третьей степени, а саму жену через суд упек в психоневрологический диспансер на постоянное — инкубатор больше не требуется. От матери у младшего члена семьи остаётся лишь память, угнетенность и восковое пятно на лице.

***

Шото кольнуло пониже ключиц — короткий вдох вышел холодным. Изуку молодец. Изуку на голову выше Тодороки просто потому, что умеет отпускать прошлое. Он прощал даже грёбаного Бакуго. Простит ли его? Сын Старателя пытался (правда пытался) отпустить прошлое и вину, а вот Деку смог. «Не то что я — ебанат такой». Браво, Мидория! На бис! Поставил выскочку на место. Забрал у Шото злобу, обиды. Да-да, и сердце его тоже забери. Для искренности нужна смелость, и это является одним из тысячи пунктов, почему же Шото уважает Изуку. И сейчас в его голове проносятся мысли, звучащие голосом Деку: «Ты хочешь стать героем. Действуй. Зайди к матери». Сию же минуту парень тяжёлой поступью направляется в лечебницу.

***

Его сестра была не в курсе, что младший брат уже спустился, потому что шаги Шото были беззвучными — он научился делать всё максимально тихо, чтобы на него не обращали лишнего внимания. Фуюми и Нацуо засели на кухне, разговаривая в пол тона, считая, что их не слышно. Разномастный мальчик не хотел подслушивать, но так вышло, и по ходу разговора он понял, что сестра и брат наблюдали за спортивным фестивалем: — Ты отца тогда видел? Честно говоря, я думала, что Шото будет упрямиться до талого, – девушка поправила накренившиеся очки. — Видишь? Папа любит нас. И Шото он любит. По-своему. «­Вау, ишь ты». Нацуо прыснул, говоря наперекор: — В гробу видал такую любовь. Малому доставалось больше, чем нам с тобой, ты вспомни. Ну да, точно. У пса пятая нога. — Нет, послушай меня: он и внимания ему уделял больше, потому что отото действительно является его лучшим творением и желанным ребёнком, как ни прискорбно это понимать. Отец и правда хотел, чтобы Шото родился. —... Чтобы у него родился в первую очередь безмозглый бойцовый пёс, в последнюю - сын. – голос Нацуо стал твёрже, в нём слышались стальные ноты, пока он выплевывал ядовитые слова. Он прекрасно помнил, как Фуюми прижимала к себе выбившегося из сил Шото, гладя его по голове и нашептывая слова поддержки. Младшему брату нужно было привыкать; становиться сильнее, ибо ото-сан укоротит поводок, если Шото не будет жестче. И Нацу ждал. Он был уверен, что его братец не из робкого десятка, был уверен, что отец когда-нибудь напорется на то, за что боролся. Нацуо считал, что узнай народ о голимом герое и каков он со своими близкими - все дифирамбы сорвутся на мат. Одного нельзя было отнять — он является профессионалом своего дела. — Ты разве не помнишь, из-за чего в первый раз отец вломил ему? Потому что причуда ещё не проявилась. – Нацуо поморщился, вспоминая испуганное лицо братика и то, как мама прикладывала руку к своей щеке, охлаждая обидную оплеуху. Шото тогда бил крупный озноб то ли от страха, то ли от того, что проявилась причуда матери из-за эмоционального потрясения, почему братишку и морозило. Парень не был уверен. — Стоит ли говорить о матери, Фуюми? Отото когда в последний раз её видел? Девушка сдержанно ответила: — Я не могу оправдывать отца и не собираюсь. Я просто хочу остаться при своём мнении и надеяться, что он все же любит нас. — Пускай ты не получилась двупричудной, но тебе очень свезло родиться девушкой, ты нам тут как вместо матери – убираешься, готовишь, стираешь... Разве что я не видел, чтобы он на тебя поднял руку хоть раз. Вот везуха, скажи? — Если ты не видел, то это не значит, что этого не было. – к её горлу подступил ком, пускающий свои тернии к шее. Ей с самого начала не нравился этот разговор. — Значит всё же было. Почему? — Сама виновата – нужно было вовремя умолкнуть. – отмахнулась она. — «Замолчи, женщина»! – Нацуо изобразил отца, хмыкнув. Парень не мог винить сестру в чем-то оттого, что она тоже была в одной лодке с братьями. Ей многое приходилось делать из-за того, что она уродилась девочкой. А Тойе вообще удача не перепала, и это являлось ещё одной причиной презрения Нацу к Старателю. Юноша поумолк, предаваясь воспоминаниям о брате. — От "отца" – одно название. Никто не мог сказать, что Энджи Тодороки не обеспечил своих детей материально. Он даже своей жене оплачивает лечение в психлечебнице, видите, какой он добрый? И предъявлять особо нечего. Что, синяки? Какие-такие? Шлепнуть по пятой точке — так, воспитательный процесс. И рапортовать никто не собирался. Дети понимали, что это не несёт в себе особо смысла, да и они уже выросли — со временем понимание приходило. Шото переминался с ноги на ногу. Ловить ему тут уже нечего - всё, что надо он уже поймал.

***

Он берет её руки в свои, приковывая взгляд к опаковой коже, исполосанной трещинами и пожухлой временем. Её волосы серебрились на солнечном свете, что оставлял горячие поцелуи на её щеках. Шото не спешил смотреть ей в глаза, ему нужно было набраться смелости - с соперниками так себя не вёл, как с матерью. Она всё понимает. Ненавязчиво поглаживает его тугую кожу кистей, пока сын держит её ладони так, будто они фарфоровые. Женщина по-птичьи склоняет голову, немигающим взглядом изучает внешность сына и замечает, как он раздался в плечах, как его осмысленный взгляд обращен к ногам. — Сынок. – её голос надломлен, но улыбка все ещё цела. Не треснула. Рей приложила свою ладонь к его горячей от лёгкого напряжения щеке и прикрывает глаза, по-доброму щурясь, когда Шото поддаётся на её действие, как уличный кот, голодный до ласки. До Шото только сейчас в полной мере начало доходить, что он испытывает сразу несколько чувств, описать которые он пока не мог: нечто тлеющее и стискивающее горло заставляло сердце заходиться в убойном ритме, при этом ему изредка казалось, будто оно совершенно не билось. Он хотел многое сказать, но не знал как, да и вряд ли бы открыл рот. Женщина ласкает большим пальцем его четверть лица, слегка дотрагиваясь до верхней части, где его когда-то как пуд крапивы хлестнул. — Мальчик мой. – парень не мог выдерживать дрожь голоса в этих словах, потому что ему всегда было невыносимо слышать, как она плачет. Он все же набирается мужества, как набрался ради прихода сюда, и поддаётся вперёд корпусом, окольцовывая крохкую фигуру в своих руках. Шото не смел думать, что его ненавидит родная мать, которая со всей накопившейся за года нежностью обнимает его, раскаиваясь за содеянное в каждом своём действии: словами и прикосновениями. — Я так виновата... Шото. – мальчик вдруг чувствует, как его лица касаются капли, ниспадающие с глаз матери, и сжимает её крепче, слушая, как из-за лёгкой истерики она вдохнула наперебой. Шото дрогнет, когда она погладит его по голове, легко взлохмачивая волосы, и он отстранится, чтобы собрать солёные нити с её щек, которые блестели на солнце точно брюлики. — Я не могу винить, мама. Повинную голову меч не сечёт. — Знаю, что упустила многое. Не могу представить, как тяжело пришлось моим детям. Фуюми говорила и о тебе... — она прикусила подсохшую губу, подбирая слова, а может она делает паузу из-за того, что ей тяжело говорить. — Шото, послушай, ты не должен отвергать себя. Да, я не знаю всего и не была с тобой в трудное время, но... — женщина сглатывает, покрепче цепляясь за ладони сына. Парень смотрел на нее, не смея оторвать взгляда, даже когда чувствовал подступающие слёзы. — Как твоя мама я понимаю, что тебе было тяжело. Пожалуйста, не стыдись того, кем ты являешься. — Мам. — всё, что он мог выдавить из себя – это слово. Чувствуя, как по его шее и спине прокатываются мириады мурашек и к горлу подступает ком, он всё же отвёл взгляд в сторону, покоряясь своей слабости и моменту, о котором он не смел мечтать. — Я люблю тебя. — Шото понурил голову, стыдливо скрывая свои покрасневшие глаза и стараясь не всхлипывать — он должен быть сильным, ведь так? Ему внезапно стало неловко. Казалось, что он готов был сгореть от стыда за неоправданную ненависть к своей матери, которая столько лет не была удостоена его визита; к матери, которая ждала его, вместе с тем каждый день выпрашивая у пустоты прощение за содеянное. Она почти начала верить в то, что Шото навсегда от неё отвернулся и скорее всего презирает. Фуюми и Нацуо навещали мать всё это время, постепенно принося за собой новости и делясь наблюдениями касаемо взросления младшего брата, спрашивая совета у неё. Шото был самому себе режиссёром и игнорировал любые советы, загоняя себя в рамки потеснее. Женщина прижала его к своей груди, поглаживая сына по спине, пока он, словно замёрзший щенок, жался к ней, чтобы получить больше тепла. Он обнимал, слушал её размеренные стуки сердца и... Чувствовал. Шото почувствовал.