ivy

Ирма думает, что ей нравится Корнелия. Корнелий всем нравится, так уж завелось в Хитерфилде: здесь даже стены говорят о качестве ее укладки; поэтому когда она говорит, меньше причёсывайся — клетки мозга теряешь, Лэр просто поддерживает слухи. Не важно, что Хейл не воспринимает это за комплемент. Корнелия — не мягкая, пионы даже близко не лежали, но Ирма знает наверняка, что прикоснуться к ее свитеру, будто сжать бутон. О щеках Хейл Лэр старается не думать: даже у сладкоежек сводит челюсть. Ирма знает, Калеб ей подходит; он высокий и худой, с лицом, будто чертили боги, губами, которые давно стали предметом аксессуара Корнелии, которая улыбается в два раза чаще, чувствуя его пальцы на своих запястьях. Они не спорят семнадцать часов в неделю, остальное время бросают друг друга или ещё что-то, что попадёт под руку, но всегда вместе, будто их сцепило что-то сильнее подростковой влюблённости. Все вроде счастливы, но, честно, ему следовало оставить свои корни на Меридиане, а не шляться в обоих мирах как чертов герой. Лэр держит эту мысль с самом темном месте, настолько темном, что даже Тарани не видит. И даже если видит, это не ее дело, поэтому Ирма просто живет дальше, делая вид, что сжимая руку своего повстанца, Хейл не сжимает в руке ее сердце. Корнелия считает, Лэр груба настолько, насколько это возможно, проходя мимо колючей веткой. Ирма уверена: ее волны утихают на пороге дома Хейл, и никому не следует знать об этом, она всегда готова к битве, оставляя шкаф надежд открытым для проветривания. Ирма думает о Корнелии в сотни раз чаще, чем следовало бы думать, но она в порядке с этой мыслью, своей злобой и слезами, в полном порядке, даже если находится в долях секунды, чтобы превратить Хитерфилд в новую Атлантиду.