ты ведь не хотел бы, чтобы всё так случилось?

Ты никогда не думал, чем всё это обернётся, верно?

Глаза цвета яхонта с холодом смотрят в небесные глаза, полные то ли упрямого бахвальства — должен сделать то, что хотел, несмотря ни на что, и даже ты, полицейский, мне не помеха — то ли издёвки на грани отчаяния. Полицейскому нужна лишь секунда, чтобы узнать стоящего перед ним друга детства, который сейчас был не больше, чем просто его целью, назначенной приказом. Когда-то они были друзьями, вместе играли, мечтали об одном — свободе, столь драгоценной... и столь же недосягаемой. Но сейчас, хоть на мгновение в ослепительно ярко-рыжих глазах и промелькнула нотка сожаления, они по разные стороны, и прошлое не имеет никакой ценности.

Ты никогда не думал, что тебе придётся поставить на чашу весов дружбу против долга?

Он колеблется. Несмотря на долг, работу, обязанность, приказ, он не спешит поднять пистолет на, пусть и бывшего, но друга. Он не хочет его убивать, лишь тянет время и просто смотрит в глаза. Но этот самый друг, рыжий, взъерошенный, словно птичка зимородок, всё ещё не сдавшийся, не собирающийся забывать о том, ради чего он жил все эти годы, смотрит с нескрываемой насмешкой — неудивительно, ведь, будучи детьми, они оба поносили и полицию, и Монополию, являющуюся неиссякаемым источником власти, и эту Клетку, в которой они жили, как птенцы, а сейчас, вот он — главный инициатор всех детских мечт и планов побега, стоит в полицейской форме, сжимая пистолет. В голубых глазах, словно самое чистое небо, мелькает сожаление, смешанное с досадой, он отворачивается и убегает. Он не верит, что его бывший друг хотел бы сделать первый шаг к перемирию — хотя тот хотел. Он мог поклясться даже своей жизнью, хотел, но просто не смог. Он не смог выбрать чашу весов, и её выбрали за него. Но, пусть механик и убегал, в его рыжей голове не промелькнула мысль, что полицейский мог его пристрелить его — всё ещё доверяет, хоть и немного.

Ты никогда не думал, что тебе будет приказано убить того, кем ты так дорожил всю жизнь, даже расставшись, о ком так трепетно хранил воспоминания, кого любил?

— Кавасеми... — одними губами шепчет и бросается в погоню. Миллионы воспоминаний и сцен из прошлого окружают его, словно ограждая стеной от внешнего мира — и Кавасеми. Много лет назад они резвились вместе в этом забытом Богом заброшенном авиазаводе, изучали полуразрушенные помещения, находя много позабытых чертежей и деталей, просто бегали, как и прочие дети их возраста. Тогда всё было гораздо проще... Полицейский хмурится, пытается отмахиваться от столь ярких картин из детства, связанных с ними двоими, но они нагоняют его вплоть до конца длинной лестницы, по которой они бежали. Дышать тяжело, и неизвестно, причиной тому слабое здоровье или же те воспоминания, сдавливающие грудь. И бежит из последних сил, им движет то ли упрямство, то ли отчаяние, или же и вовсе любопытство — а что его бывший друг сделает дальше? О приказе он уже не думает, не до него, как и не до возможного наказания за невыполнение.

Ты ведь никогда не хотел предавать мечту детства и друга?

Наконец, лестница приводит в их когда-то самый любимый зал для игр и времяпрепровождения. Несколько лет назад, в памяти полицейского, это помещение было завалено рисунками, чертежами, записями, дневниками и игрушечными самолётиками, которые они строили сами из подручных материалов. Теперь же здесь было пусто, за одним исключением — перед глазами на полной скорости проносится настоящий самолёт и взмывает в небеса сквозь проделанное в стене окно. Черноволосый щуплый полицейский не успевает никак отреагировать, лишь мощный поток ветра сносит фирменную фуражку, но этого его не беспокоит. Он лишь следит взглядом за машиной, поднимающейся всё выше и выше, и невольно зажмуривается — яркое солнце слепит глаза до боли, но он продолжает смотреть вверх.

Ты никогда не хотел оставлять своего любимого одного, верно?

На несколько мгновений он был ослеплён столь потрясающим видом — прекрасным самолётом в ярчайшем голубом небе и его смеющимся другом, искренне счастливым. Пусть он далеко, без него, один, и они, по сути своей, являются на данный момент врагами — он полицейский, закон, ловит преступника, у него есть приказ, но сейчас они оба жадно смотрели в небесную лазурь и на то, как самолёт прорывается вперёд, хоть и по разные стороны. Но тут же мимолётное очарование исчезает, и полицейский сквозь гул мотора отчётливо видит нечто, нарушающее идиллию картины — мигающий красным сигнал ошибки на панели экрана, выбивающийся из столь слаженного пейзажа. Казалось, пилот абсолютно не замечает этот тревожный знак, упиваясь открывшейся перед ним картиной чистейшего небосвода. Но полицейский прекрасно видел — сирена мигала, сообщая о неизвестном сбое. В его глазах горел страх — за жизнь Кавасеми, беспечного, как и всегда, но его можно было понять — не каждый день в твоих глазах исполняется мечта всей твоей жизни. Полицейский хотел предупредить его, чтобы он смог посадить самолёт, сделал несколько шагов прямо к краю окна... Но он не успел произнести ни слова.

Ты ведь никогда не хотел, чтобы он умер?

Всё произошло в считанные мгновения. Самолёт взмыл ещё выше, прорывая прутья Клетки, что ограждала их город, ослепительно сверкающий в лучах солнца, задымился и взорвался. От удивления, или же залюбовавшись столь жутким, но, тем не менее, завораживающим зрелищем, полицейский какое-то время просто до боли в глазах смотрел, как самолёт медленно разлетается по кускам, с оглушающим грохотом падая на землю. Картина разрывающегося на куски одновременно вызывала и непередаваемую дрожь по всему телу, и приковывала ярчайшие глаза, на солнце блестевшие, словно янтарь. В этих глазах были и страх, и тревога, и ещё что-то, более глубинное, чем он не мог понять сам. Но, наконец, к нему пришло о с о з н а н и е произошедшего — его бывший напарник только что погиб. Погиб на его глазах. Погиб, когда он и пальцем не пошевелил, чтобы попытаться спасти его, помочь, предупредить — ведь кому, как не ему, столько лет в детстве корпевшим над простой моделькой самолётика, знать, насколько их планы и чертежи были несовершенны и сколько изъянов имели. Погиб, оставшись для него врагом. Погиб... навсегда. Полицейский ступает на несколько шагов в глубь заброшенного авиазавода, и шаги отдаются глухим эхом в мёртвой тишине, которая душит, давит, окружая со всех сторон и оседая в голове.

Ты ведь хотел защищать его, верно? Ты ведь хотел, чтобы хотя бы он сбежал, если не ты?

Несколько мучительных секунд проходят в тишине — одна, две, ещё сколько-то. Полицейский стоит, словно боясь пошевелиться, а затем резко разворачивается на каблуках и бежит. Бежит через весь зал к лестнице, по которой он лишь несколько минут назад поднимался. Бежит по лестнице обратно, под тяжёлыми армейским ботинками пронзительно скрипят проржавевшие ступени, спускается вниз и бежит сквозь запылённый зал к выходу. Где-то в глубине здания слышатся голоса других полицейских его отряда, которые его ищут, «Господин Куина, пожалуйста, отзовитесь! Господин Куина, Вы живы? Дайте нам знать! Выполнен ли приказ?». Полицейского это не волнует, и он не отвечает ни на что, продолжая бежать, пробегает мимо выхода, где стоит несколько таких же полицейских в форме, мимо однотипных панельных домов, убитых временем, бежит туда, куда рухнул самолёт. Он не знал, на что ему надеяться, не знал, что собирался там увидеть, но он отказывался верить, что Кавасеми просто так погиб. Он попросту не мог. Когда он был так близок к своей цели и коснулся её? Нет, ни за что — вот что думал Куина, пока бежал, хотя где-то глубоко внутри понимал — он точно мёртв, и Куине повезёт, если там будут хотя бы остатки самолёта, которые не сгорели или не разлетелись на тысячи осколков.

Ты ведь никогда не желал ему такой судьбы? Ты ведь никогда не хотел бы, чтобы всё так случилось?

Наконец, выбегает за город, сквозь тесные переулки между домов и лабиринты городских трущоб прямо на пустырь, отведённый под какое-то строительство, но пока никем и ничем не занятый, куда, как предположил полицейский, и упало детище всей жизни его друга. Теперь здесь покоились обломки самолёта — где-то дымилось крыло, рядом всё ещё крутился лопастной винт, ещё в стороне лежали куски кабины... Куина остановился перевести дыхание и медленно, словно боясь, подошёл чуть ближе, осматриваясь. Несмотря на долгий перерыв от изучения строения самолётов, он почти сразу же взглядом нашёл почти все детали, большинство из которых были разбиты и лежали, догорая. Печальное зрелище, всецело отражающее и внутреннее состояние самого полицейского — мечта жизни, в которую он, хоть и ненадолго, но поверил вновь благодаря Кавасеми, окончательно рухнула и сейчас лишь тлела у его ног, разбитая вдребезги. Стоило подумать о друге, как сердце закололо, и Куина, рвано выдохнув и стиснув зубы, подошёл ближе. Некогда думать, он должен начать поиски Кавасеми. Он сам не знал, что ожидал найти среди обломков, но всё же, сняв белоснежные перчатки, отправился разгребать дымящиеся детали и просто мусор, попутно пиная более крупные и тяжёлые куски подальше, вызывая грохот. Через несколько минут гора из остатков самолёта почти разобрана, и под ними, наконец, показались до боли знакомые блестящие очки пилота, но треснувшие и закоптившиеся. Полицейскому страшно от мысли о том, что он может увидеть, но он продолжает отодвигать тяжёлые обломки, пока не видит родные рыжие волосы, подпалённые и спутанные, и падает на колени прямо перед лежавшим среди деталей другом — то ли от усталости, то ли от увиденного, то ли от всего вместе. Тяжело думать, и единственная мысль в голове лишь о том, как ему повезло найти бывшего товарища целым, а не по кускам, как и его самолёт.

Ты ведь мечтал сбежать вместе с ним? Ты ведь столько не успел ему сказать, верно?

Рука, вся в копоти и пропахшая дымом, осторожно отодвигает рыжие пряди, открывая лицо. Когда-то в глазах цвета неба, которого они никогда не видели, горело любопытство и мечта, когда-то Куина так любил смотреть в них, когда-то они дарили надежду, до последнего не теряли блеск и уверенность в себе, теперь же они были закрыты навсегда. Становится трудно дышать, но Куина опускает взгляд ниже. На губах Кавасеми застыла улыбка — дерзкая, искренняя, и от одной мысли, что его друг умер, но умер счастливым и с чувством выполненного долга, руки начинают дрожать, а в глазах щипает. Больше смотреть не хватает сил, и полицейский прикрывает глаза — всего лишь на пару минут, чтобы собраться с силами, чувствами и эмоциями, хоть это и даётся тяжелее, чем всё, что он делал в жизни, даже на службе не было так тяжело. Наконец он медленно поднимает взгляд прямо в лицо Кавасеми, и дрожащими губами едва слышно произносит лишь одно-единственное слово.

— Прости.