Поговорим

Жизнь серая. Все словно через сигаретный туман. Все сизое и неяркое. Любые смелые краски имеют примесь этой белёсости, размытости. И это не пастельная нота. Это дурной серый туман. Он уехал три месяца назад. Беговая дорожка — лучший друг. Скорости включаются уже наощупь, на автомате, и я бегу. Я бегу туда, где нет этого дурмана, где обычная, яблочная зелень, где морковная закатная россыпь, где лазуриты дают отсвет небу. Я ничего из этого не вижу. Здесь нечем дышать. Вообще нечем. Всегда так. Но сегодня сильнее обычного. Пора останавливаться, иначе не смогу доехать домой. Не хватало дрожащей ногой перепутать педали. Но долгожданного выдоха так и нет. Сил тоже. Я держусь за его слово из последних сил, и нет, никогда не плачу. Никогда. Дождаться. Мне нужно его дождаться, но это пытка. Это пытка каждый день. Звуки становятся зыбкими, а чужие слова незаметнее. Кажется, со мной здороваются, но я слепыми глазами вижу лишь затылок. Зрение нечёткое от усталости и бесполезности. Мне нужно увидеть этот взгляд. Услышать голос. Он сказал, что вернётся. Я верю каждому слову. Поднимаюсь на тридцать первый. Наверху дышится не легче, чем в подвале тренажёрного зала. Нигде не легче, потому что воздух мой уехал. Три. Месяца. Назад. Сразу не поверила. Долго привыкала, притиралась, испытывала. А потом утонула. С концами. До глубокой глотки. До широких украшений на запястьях. До больных синяков. До плотно перекрывающей тональной основы. Каждую неделю я могла сделать наконец вдох. Так, как я дышу с ним, я не дышала никогда. Каждое шёпотом озвученное пожелание — как мёд, а похвала — экстаз вперемешку со слезами. А ведь впервые повторить я решилась лишь через долгие месяцы. А потом чаще. И чаще. Ведь так хочется снова вдохнуть… И снова… А теперь дыхание мелкое, дробное, и хочется, чтобы оно совсем стало ненужным. Я живу. Я работаю — я даже кем-то руковожу. Я живу. Накладываю макияж, бегаю четыре раза в неделю, заправляю машину. Только с каждым днём задыхаюсь всё сильнее. Он уехал. Он подсадил меня на этот простой, совершенно бесплатный наркотик. Одобрение, выдержка, искренность и похвала. Я прибегала за дозой каждую неделю, и даже нашла баланс и гармонию в себе и с собой. Семь дней потрясающей, полноценной, невероятно наполненной жизни, и несколько часов, когда можно дышать. Надышаться на новую неделю вперёд, и снова летать. Порхать. Преодолевать с лёгкостью шовинизм и пренебрежение, неуважение и безграмотность, лизоблюдство, откровенную людскую глупость… Всё что бесит, всё, что обесценивает, раздражает, отнимает силы. Жить на полную, оказаться выжатой досуха, чтобы снова бежать за своим воздухом, за новой дозой. А он уехал три месяца назад. Подруга сказала, что я немного напряжена. Мне бы в СПА. Он не поможет. Я знаю. Мне нужен взгляд, мне нужна сила, нужна та ниточка, которая привяжет меня к земле, когда душу уносит в нирване прочь из тела. Каждую чёртову неделю я летала. Я ползала, валялась, стирала колени, терпела, выла и молчала, но я летала. Видя эти глаза — сильные, яркие, властные, те, что заставляют все мысли уйти прочь. На время. Там — я управляющий партнёр. Там, где всё мелкое, проходящее, мимолётное. Здесь мой фундамент. В этих глазах. В этом тихом приказе. В мягкой ласке — едва ощутимой. Монументальной. Я работаю. Да. С каждым днём всё сложнее сдерживать эмоции. И это вообще-то нормально — когда они есть. Но для меня это шаг в бездну. Шаг туда, где сумасшествие одиночества сбивает с ног одним лишь вихрем из нерастраченной покорности. Ошмётками безвольной души раздирающее сердце. Мне нужно услышать это. Мне нужно увидеть, что я преодолела ещё один рубеж. Что я хорошо выполнила задачу. Что я хорошая девочка… Сэкономленные цифры с семью нулями меня не сильно впечатляют. Это моя работа — и к черту это удивление в глазах босса. Я знаю, на что я способна, когда речь идёт о моём офисе, но я рассыпаюсь талым пеплом, превращаясь в грязь, в налёт, в сизый сигаретный туман, обвивающий ручку машины, двери лифта, бесформенным облаком ложащийся на постель. Мне нужно увидеть одобрение. Но я не плачу. Нет. Никогда. Снова ноги в кровь, опять забыла купить новые кроссовки. Мне чудится этот взгляд теперь в каждом. Я выжимаю из себя максимум, потому что нетерпение, покалывание на кончиках пальцев, зуд, страшный, обжигающий душу зуд не даёт мне спокойно смотреть. В каждом вижу его. И готова на глупости. Только знаю, что слишком умна, чтобы повестись на чужие обещания. Просто секс никогда не поможет. Оставит меня грязной и пустой, лишь подчеркнув мою никчёмность. Я должна выполнить этот приказ. И в выполнении его найти свой якорь. Быть довольной тем, что в меня верят так сильно. Я должна дождаться. Но ни слова за три чёртовых месяца. Я ломаюсь. Я каждый день всё сильнее ломаюсь, поднимаясь по ступеням в фойе, нажимая на кнопку вызова лифта. Снова тот же затылок. Этот мальчик живёт где-то на десятом. Так странно, мы, кажется, видимся каждый день. Я напряжена, как натянутая стрела. Как тетива. Сил на самом деле больше нет, беговая дорожка сегодня свою задачу выполнила. Мне мерещится, что слова звучат здесь и сейчас, но это бред. Лифт открывает двери на двенадцатом. Чуть ошиблась. Душ смывает кровь с пяток, а холодная вода не приводит в чувство, а обостряет память. Ванная. Он. Голос. Сладость каждого прикосновения и затёкшие плечи. Холодная керамика, обжигающе холодная вода и горячие пальцы, губы. Слезы тоже были горячими. Ненависть к себе новым потоком сминает все равновесие, что попыталась я взять от занятий в тренажёрке. Я не бью посуду. Но всерьёз думаю об этом. Мне нужно встать на колени. Мне нужно. Встать. На колени. Без него это слабая попытка. Слабая, но в голове немного светлеет. Этот мальчик живёт здесь почти столько же, сколько и я. Да. Я помню, он прыгал на скейте в парке напротив, когда я ещё встречалась с… Ммм… Имя… Не важно. Значит, не такой уж и мальчик… Вспоминаются большие глаза и по-детски раскрытый рот, когда мимо него проезжала девушка на велосипеде. Юность… Её так просто сломать. Работа заставляет проявлять всю выдержку. Но от характерного тона главного коленки подгибаются. И это уже клиника. Это уже тот самый момент, когда пора лечиться, потому что две реальности стремительно летят навстречу друг другу. В обед стоит позаниматься с тренером. Однозначно. Вечер — страшное время. Не ночь — и не день. Время, когда раз в неделю столько месяцев подряд я дышала полной грудью. Я приходила ранним вечером, а уходила поздним. Никогда ночью. Никогда днём. Никогда слишком долго. Да и зачем, если стоило мне найти точку опоры, как магия его голоса действовала безотказно. Короткое «Здравствуйте», взгляд из-под ресниц, но я слишком устала, чтобы его разбирать. Старушка с собачкой с четвёртого. Конечно… Подождать… Лифт тянется медленно, старушка бормочет, собака то ли скулит, то ли лает… Толкается, задевает меня плечом, мальчика собачкой. О. Кажется рычит… Всё тусклое. События жизни все тусклые, эти чуть меньше — мысли в голове цепляются за затылок. Аккуратная стрижка. Вчера, кажется, волосы были длиннее. Двери открываются на двенадцатом. Мальчик стоит. Неожиданно передо мной широкая грудь. Где затылок? Я поднимаю взгляд только потому, что пауза неприлично затянулась. — Будь так добра, подними… — в этих глазах тоже чудится то, что снится ночами. Приказ сквозь вежливую просьбу в голосе тоже чудится. От этого ломает не хуже, чем от осознания, что три месяца. Уже май. Четыре. — Что, прости? Мальчик чуть расправляет плечи. Кивает на пол и указывает взглядом в угол. Прослеживаю направление — ключи. — Тявкалка эта с цепочки сорвала… Подними, будь добра… Они далеко, сам не дотянется. А мне трудно даже присесть — ноги гудят неимоверно. Но я стараюсь не простонать и протягиваю руку за связкой. Поворачиваюсь. Взгляд натыкается на цепь. Для ключей. И не только. Такую не спутаешь. Такая — она на заказ. Я знаю. Я… Я знаю. Раскрываю ладонь — холодный металл приятным переливом звякает. А глаза от ремня с серебром оков отвести не могу. — Хорошая девочка, — шелестит шёпот в тишине холла, а мне словно пощёчину дали. И губы дрожат, и даже голова кружится от переизбытка кислорода. Двери лифта закрываются, и он поднимает меня наверх. К тридцать первому я убеждена, что мне послышалось то, чего очень хотелось. День за днём мне кажется я превращаюсь в призрака. Я точно знаю, что в любом клубе по интересам меня будет подташнивать. Я знаю, потому что была там. Потому что мир свободных нижних — это не для меня. Потому что я никогда не смогу вот так открыто просить перед публикой — гласность — не моё. А довериться кому-то для приватной сессии — это слишком глупо. Я приходила дважды. Третий раз будет лишним. Это чуждый мне мир. Мне нужны закрытые шторы, запах тишины, мне нужно знание, что мы наедине, что мы в синтезе, отсюда рождается доверие. Без него никакой смелости не хватит. Без него любое согласие будет глупостью. Это так не работает. Не для меня. Сегодня он смотрит. И я теперь знаю, что мне не показалось. Мальчик смотрит, и мне нужно встать на колени. Мне нужно. Я еле держусь. Шпильки покачивают меня на своих двенадцати сантиметрах, утренний забег даёт о себе знать тянущими мышцами и мне от этого взгляда нужно встать на колени. Нужно встать на колени, чтобы попросить позволения и поднять голову. Мне… Совсем уже не мальчик, с плотоядным, хищным взглядом, таким чуждым этому юному лицу, только смотрит. А я понимаю, что его нет уже четыре месяца. Ни одного слова. Ни одного фото. Ни смс. Ни записки. Ни твитта. Ничего. Четыре месяца. Юноша с замашками доминанта смотрит на меня, обещая показать мне, насколько послушной я могу быть, а я понимаю, что меня оставили, как ненужную дворнягу. После таких интенсивных сессий, после той зависимости, которую он намеренно вызывал, видимо величайшим удовлетворением для него было оставить меня развеиваться снежной россыпью — с пустой душой и знанием, что никто мне его не заменит. А если я войду в общество, неизбежно столкнусь с саморазрушением — потому что мне не нужен пол и подиум, мне нужен один. Который будет только для меня. Такая вот я эгоистка и на меньшее не соглашусь. А я понимаю, что меня бросили, оставили погибать. Но чуть приподнятая бровь этого мальчика, напряжённые мышцы, глотка, челюсть — всё словно перед прыжком натянутое… Взгляд этот прямой, сильный, непростой. Хищный. Уверенный. Прямолинейный. Цепь, которая только едва видна на бедре. Не выставляет. Только намекает. Двери открываются на двенадцатом. Я жму на кнопку, заставляя их закрыться. — Тебе есть двадцать один, мальчик? — Да, мэм, — неожиданно неловко, даже подозрительно смущённо отвечает он. Но стоит дверям разойтись на верхнем этаже, как его лицо заливает румянец. Прохожу к себе, бросаю ключ в вазочку в прихожей. Приглашающе открываю дверь в гостевую ванную. Сама иду в свою. Тело устало, но адреналин предвкушения даёт о себе знать. Руки нервно дрожат. Я покинутая собачонка. Но сейчас плевать. Я никогда не делала этого в своей квартире. Это смешивает оба мира так, что потом не разорвать. Но сейчас думать я не могу. Мне нужно встать на колени. Когда я слышу шаги по мягкому ковру, моё сердце отбивает крещендо. Он хмыкает, а потом спрашивает: — Ты уверена? — Да… — не знаю, знает ли он правила игры, не знаю, как называть его, но он никак не поправляет. — Так идеально… — он обходит по кругу кровать, смотри на ленты, игрушки, ремни, все, что дрожащими руками выудила из моей тайной коробки. — Но сегодня все лишнее. Ты не угадала, нужно было думать лучше… Мы это исправим… Посчитаешь для меня? Я плачу. Я плачу. Я плачу. Это состояние никак не проходит, мальчик гладит меня по волосам, я уже не совсем помню себя, понимаю только, что на работу нужно идти совсем скоро, наверное. Он даже не взял меня, меня накрыло раньше, чем прозвучало слабое «шесть» из моих уст. Но его эти комментарии о том, какая я умница, как мне идёт эта поза, как я изящно стою на коленях… Милостивый Боже… Меня накрыло даже до того, как он сбросил своё полотенце. Я ничего ему не дала, мальчик брал всё сам. И ничего из этого не было похоже на наши сессии с… С ним. Он хвалит меня, утешает и снова хвалит. А у меня слезы потоком сливаются в самую душу, создавая там затор, потоп, болото. Я не могу найти выход их этого водопада, но мальчик прижимает меня к себе и шепчет на ухо, будто мимо головы общается с моей душой: — Ты моя самая лучшая, девочка моя, самая правильная, самая отзывчивая. Ты моя девочка, и никуда больше не уйдёшь… Ни вверх, ни вниз… Ты моя умница… Моя… Я засыпаю в его руках. Сабспэйс никогда не был таким для меня. Никогда до этого мальчика. А потом я еду на работу. И на двенадцатом вместе с мальчиком заходит девушка постарше. Я ищу цепочку на бедре, словно пытаюсь заземлиться, но вместо этого ясным взглядом по ярко-фиолетовой рубашке поднимаюсь к горлу. На котором вижу ошейник. Спала я чуть-чуть, дольше лицо приводила в порядок после истерики, но мозги соображают остро. Горящие голубые глаза улыбаются, а я комментирую негромко, пытаясь найти логику и смысл. — Интересное украшение… — Брат подарил… Ему не сошёлся. Да и с девушкой той он расстался через пару недель… А мне, кажется идёт… — А вчерашнее где? — тихонько продолжаю я беседу светским тоном, сомневаясь в собственной вменяемости, адекватности, в том, что вчерашний вечер мне не приснился. — Это я у однокурсника взял погонять. Классная штука… Но придётся отдать… Он сказал, это от бывшей. Память. Чтоб никогда больше не вляпаться в такое дерьмо, нужно напоминание… Я зайду вечером? Меня, кажется, размазывает по пространству, но серый туман пропал. Исчез. Вернулись краски в жизнь. И я так соскучилась по ним. По запаху мандарина и сандала, который ежедневно наношу на кожу. По голубизне глаз этого мальчика я тоже соскучилась. По взгляду его. Сильному. Мужскому. Откуда столько характера во вчерашнем подростке? — Зайди. Поговорим.