Бракованный дуэт

Кенни бывал на похоронах. Мрачные цветочные церемонии в Южном Парке с его чередой беспорядочных катастроф — обычное дело. Здесь постоянно кто-то умирает. Старики, взрослые, дети. В этом городе госпоже смерти особенно безразлично, на кого показывать костлявым пальцем. Она забирает всех. Вне зависимости от пола, расы и возраста. Иногда Кенни ловит себя на мысли, что не понимает, каким образом его одноклассники дожили до своих лет в этом сраном тухлом городе. Беззаботные, счастливые и безбашенные. Кенни нравится тусоваться с ними и думать — всё хорошо. Он такой же, ничего не омрачает его существование. Школьные будни, полулегальные подработки и пьяные тусовки. Романтические интриги, сплетни и глупые ссоры. Иногда Кенни настолько глубоко погружается в адекватные подростковые будни, что пугается, когда тварь-реальность насильно возвращает его обратно. Она хватает за волосы, бьёт под дых и тошнотворно хихикает. Она — бухой отец, перепутавший комнаты и напугавший малышку Карен; она — невменяемая бывшая, размахивающая перцовым баллончиком. Она всегда напоминает Кенни, что он из себя представляет. В этот раз получается особенно тяжело. Боль, царапающая тело и душу, невыносима. Сильнее, чем когда вспарывают ножом и вырывают кишки. Кенни не было настолько херово, когда его виском насадили на штырь и несколько раз расстреляли из танка. Оказывается, существует что-то хуже, чем умирать каждые несколько дней и воскресать в собственной постели. Значительно хуже. — Это ужасно, — качает головой Стэн Марш, кладя широкую ладонь ему на плечо, — тяжело, когда уходят друзья… — Баттерс был неидеальным, но он этого не заслужил, — вздыхает Кайл. — А я всегда говорил, что его семейка шизанутая. В восемь его пыталась грохнуть собственная мать, — хмурится Картман, нервно пряча руки в карманах брюк, — неудивительно, что в шестнадцать его всё-таки прикончил отец. — Это правда, что он сначала избил его, а потом в три ночи выкинул на улицу и не пускал обратно, пока Баттерс не замёрз насмерть? — вклинивается Клайд. Кенни вздрагивает, поднимает глаза и тяжело втягивает носом прохладный воздух местной церквушки. Он чувствует обеспокоенные взгляды друзей и не видит смысла делать вид, будто всё в порядке. Руки подрагивают, глаза нещадно слезятся, а в горле стоит горький ком. Он одёргивает старый потёртый пиджак, доставшийся от отца-алкоголика, и старательно не смотрит вперёд. Туда, где возвышается неказистый тёмно-синий гроб, обложенный белоснежными цветами. — Кенни, нам так жаль, — Венди Тестабургер, говоря от лица девчонок, бережно касается его руки, — Баттерс стал твоим парнем совсем недавно, и такое… о боже… Венди опускает голову, закусывает нижнюю губу и незаметно смахивает слезинки сожаления. Сил на ответ нет, поэтому Кенни кривит лицо в признательной гримасе и отворачивается. Пиздец начнётся с минуты на минуту, надо держать себя в руках. Или хотя бы пытаться. Во время церемонии прощания Кенни смотрит издалека. Он не решается подойти ближе, наблюдая, как у гроба мнутся остальные одноклассники, а их родители придерживают за плечи бьющуюся в истерике Линду Стотч. Где же ты была, когда родной сын раз за разом, в шортах и футболке, просил открыть входную дверь? Ходили слухи, что миссис Стотч плотно подсела на седативные колёса. Сама она говорила, что перебрала со снотворным и вырубилась раньше, чем увидела зверствования мужа. Кенни не верит. — Я клянусь, что не знаю! Я не знаю, за что он убил нашего сына! За что он мог убить Баттерса?! — вцепившись в волосы, она вырывает растрёпанный клок и содрогается в удушающих рыданиях. — Линда, успокойся, — Шэрон Марш трясёт подругу за плечо, пока Джеральд Брофловски суёт обезумевшей женщине стакан воды. — Мы все не могли и подумать, что такое произойдёт, — тарахтит он. Страшное зрелище. Кенни брезгливо отворачивается. Да, конечно, никто не мог подумать, как же… Особенно ничтожно это звучит от осознания, что каждая драная собака в их пропащем городке была в курсе отношений Баттерса с отцом. О наказаниях длиною в жизнь, постепенно переросших в жестокие побои. Никто ничего не делал, пусть всё, как и у многих детей, начиналось с профилактической порки. Правда, теперь эти «дети» едва ли вспомнят о страхе, испытываемом при виде ремня. Они — не Баттерс, который одиноко лежит в узком гробу, навсегда сомкнув глаза. Смотря в его бледное загримированное лицо — танатопрактик изо всех сил постарался запрятать синяки и ссадины — Кенни с трудом подавляет приступы тошноты. Он повидал разное дерьмо, его самого хоронили хуеву тучу раз, но Баттерс… он не должен лежать здесь. С ним не должны прощаться и его тело не должны отдавать на сжирание червям. Это не та судьба, которую заслуживает Леопольд «Баттерс» Стотч. Именно так будет написано на надгробие. Прикрыв глаза ладонью, Кенни до крови кусает себя за внутреннюю сторону щеки и громко всхлипывает. — Кенни, мы должны ехать на кладбище, ну же, друг, пошли, — Стэн приобнимает за плечи и насильно уводит от гроба, к которому Кенни сам не заметил, как подошёл вплотную. С другой стороны суетится сердобольный Кайл. Стараясь успокоить, он говорит про рай. Что Баттерс был католиком и хорошим человеком, а значит, обязательно туда попадёт. Кенни отмахивается. Он обязательно подумает об этом, но не сейчас. Сознание щедро подкидывает ему картинки хрупкого блондина, замершего между переходом на две стороны. На нём светло-голубая футболка и чёрные шорты. То, что было в день смерти, когда Баттерс околел на пороге собственного дома. — Не хочешь напиться? — по пути на кладбище внезапно предлагает Картман. Кенни медленно моргает и смотрит на него с очевидным подвисанием. Эрик Картман пытается утешить. Гребаный боже, какое редкое зрелище. Он тоже переживает. В детстве Баттерс носил гордое звание лучшего друга жиртреста, презираемого всем городом. И пусть к шестнадцати Стотч обрёл внезапную решимость и всё реже поддавался на манипуляции, относиться хуже Картман не стал, ограничившись подшучиванием и просьбами помочь в мелких пакостях. — Возможно, хочу, — наконец отвечает Кенни, — но не уверен, что получится. — Почему? — Картман приподнимает бровь. — Будешь всю ночь оплакивать свою любовь? Вы ведь только начали встречаться. Никогда не поверю, что бабник вроде тебя успел влюбиться. Тем более в нашего Баттерса, — он хмыкает и складывает руки на груди. Кенни не отвечает, потому что ответа нет. Он не злится на друга, в размышлениях которого, к сожалению, до паршивого часто теряется доля горькой, как микстура, истины. До момента, пока ему не сказали, что Баттерса Стотча больше нет, Кенни не знал, что способен внутренне умереть за несколько блядских секунд. Теперь знает. И это открытие ему совершенно не нравится. На кладбище Кенни зарывается носом в ворот парки, стискивая жёсткую ткань зубами и стараясь не взвыть. Линду Стотч накачали очередными таблами, поэтому сейчас она лишь механически плачет, растирая тушь по впалым щекам. Напоследок, прежде чем гроб опускают в сырую промозглую землю, Кенни последний раз заглядывает в него и быстро гладит Баттерса по холодной щеке. Это не последняя их встреча. Он точно знает.

***

Резко вздохнув, Кенни словно выныривает из-под толщи воды, забившейся в лёгкие. Он медленно оглядывается, узнавая знакомые пейзажи. Красно-бордовые оттенки, лава, обваливающиеся камни и оглушающие крики и стоны обреченных на вечное страдание грешников. Ад стабильно остаётся таким, каким Кенни увидел и запомнил его в своё первое «путешествие». Кенни не надо провожать за ворота, потому что он уже внутри и знает, куда идти. В своём стремлении достигнуть цели, он обходит рвы и котлы, в которых хвостатые черти плетями хлестают прогнившие души маньяков и насильников. Кенни равнодушно смотрит на протянутые в мольбе почерневшие руки. С частотой его приходов, пытки в аду перестали удивлять от слова совсем. Так или иначе, рано или поздно, они все будут вариться в соседних котлах. Размышляя о неизбежном, по сухой горячей земле Кенни доходит до относительно благоустроенного величественного здания в готическом стиле. Он облокачивается на тяжкую дверь, приоткрывает её и торопливо запрыгивает внутрь: подошва кроссовок откровенно плавится и ничего приятного, как и реалистичного, в этом нет. Дэмиен сидит на своём обычном месте, закинув ноги на стол, прихлебывая кофе из большой белой кружки и читая последний выпуск местной газеты: всем интересно узнать, сколько грешников прибыло сегодня и какие успехи у соседей на небесах. — Салют, — привлекает его внимание Кенни. Отложив чтиво, Дэмиен поднимает голову и ухмыляется: — МакКормик? Опять ты? И что в этот раз? — его ярко-жёлтые демонические глаза горят весёлыми огоньками. Кенни задумчиво смотрит куда-то поверх чёрных растрёпанных волос. А действительно… что? Сначала похороны Баттерса, высосавшие остатки жизненных сил, после посиделки с морем алкоголя, похуистично предоставленного картмановой мамашей. Ничего криминального. Кенни не помнит, чтобы в него стреляли или сбивали поездом. Впрочем, он мог запросто перепить и захлебнуться пивом. Очередная «достойная» смерть. — Я не помню, чувак, — говорит Кенни, падая на соседний от Дэмиена стул, — слушай, можешь мне помочь кое с чем? Сын Сатаны смотрит с неподдельным интересом и пожимает плечами: — Валяй, мне всё равно заняться нечем. Заносить грешников в базу такая скука… — Да, как раз об этом, — Кенни заискивающе улыбается, — пробей-ка Леопольда Стотча. Он должен был поступить к вам пару дней назад. Щёлкая ручкой, Дэмиен вдумчиво смотрит в его лицо, не принимая ровным счётом никаких попыток раскрыть огромный журнал в обложке из человеческой кожи и найти запрашиваемое имя. Всё, что нужно Кенни — узнать котёл, в который определили Баттерса за его многочисленные грехи, начиная от детского желания глумиться над слабыми, заканчивая убийством двенадцати человек на конкурсе чечётки и потопленным туристическим лайнером. — А с чего ты взял, что его к нам направило? — спустя время спрашивает Дэмиен. — Брось, чел, просто сделай, что я прошу, — МакКормик пихает его в бок. За все разы, что Кенни швыряло в ад, с придурковатым антихристом они успели неплохо подружиться. На нудной работе, которую сплавлял ему отец, Дэмиен откровенно скучал, поэтому очередное прибытие Кенни стабильно ознаменовывалось для чертей, демонов и грешников волной беспорядков и глумливых развлечений. — Ладно-ладно, — под пытливым взглядом сдаётся Дэмиен, — пошли, отведу тебя к нему. — Лично? Какая невиданная щедрость, — смеётся ему в спину Кенни. В груди теплится чувство предвкушения. Совсем скоро он увидит Баттерса. И пусть его душу наверняка пытают, Кенни сумеет договориться с Дэмиеном и на какое-то время вытащить его из котла. Им нужно столько обсудить! Ноги подкашиваются от ядерной смеси волнения и нетерпения. В компании наследника ада Кенни минует длинные мрачные коридоры с высокими потолками, несколько раз преодолевает тяжёлые двери, украшенные людскими черепами, и с удивлением косится в сторону просторного бального зала, обделанного висящими на стенах крыльями побеждённых ангелов: — После войны отец решил, не пропадать же добру, — небрежно поясняет Дэмиен, лёгким движением руки распахивая дверь, ведущую наружу. — Охереть, — присвистывает Кенни. Он поражённо озирается и не может поверить собственным глазам. — Ты этого не видел, понятно? — морщась от солнца, змеёй шипит антихрист. Они идут по пушистой, ненатурально зелёной траве, сквозь которую пробиваются бутоны душистых цветов. Если сосредоточиться, можно услышать щебетание птиц и шорох ветра, проходящего сквозь раскидистую листву старинных деревьев. Подобное поле — буквально последнее, что ждёшь увидеть в месте бесконечных страданий. Наклонившись, Кенни кончиками пальцев касается пушистых травинок. Всё здесь пропитано летом и беззаботным детством, когда можно весь день носиться с сачком и ловить бабочек. Дэмиен, шагающий впереди, выглядит случайной кляксой, поставленной нетвердой рукой художника-самоучки. Кенни уже было открывает рот, чтобы расспросить товарища о чудесном островке спокойствия, но резко передумывает. Впереди, в импровизированном центре природного уголка, виднеется стол. Напротив друг друга сидят две фигуры. Прищуривавшись, Кенни невольно ускоряет шаг. — Добрый день, Дэмиен. Ты сегодня с гостями? Здравствуй, Кеннет, — в приветственном жесте склонив голову, Пип замечает их первым. Его отросшие светлые волосы спадают на плечи, а сдержанная воспитанная улыбка делает бледное вытянутое лицо красивым и аристократичным. Предпочтения в одежде, конечно, по-прежнему старомодные и безвкусные, но доживи Пип до своих лет — отбоя бы от девчонок и парней не знал. — Кенни? — неверяще говорит Баттерс, соскальзывая со стула и делая несколько неуверенных шагов. — Но как? Почему? Неужели ты тоже… у-умер? Он прикрывает рот рукой, сдерживая приглушённый полувздох-полувсхлип, и жмурится, словно желая испариться, как вода на солнце. Кенни замирает в нескольких шагах и впивается в его лицо взглядом расширенных зрачков. На кладбище он не зря уверовал: это не последний раз, когда он может увидеть и прикоснуться к своему милому парню. — Ну и, — Кенни прочищает горло, — как тебе здесь? Вздрогнув, Баттерс громко шмыгает и с протяжным «Ке-енни» бросается ему на шею, носом утыкаясь в ворот парки, а руками отчаянно цепляясь за потёртую застиранную ткань. Кенни судорожно сжимает в объятиях подрагивающее всхлипывающее тело, пальцами пробегаясь по мягким пушистым волосам. Он подбадривающе касается губами светлого виска, прикрывая глаза. Лео в кольце его рук такой же хрупкий, тонкий и чувственно отзывающийся на каждое прикосновение. — Всё хорошо, Баттеркап, успокойся, — говорит Кенни, мягко отстраняя Стотча от себя и заглядывая в его покрасневшие заплаканные глаза. Не стесняясь повышенного внимания Дэмиена и Пипа, отвыкших от проявления эмоций обыкновенных людей, Кенни заботливо убирает отросшую чёлку с чужого лба. — Я не понимаю, ты не должен быть здесь, — обречённо вскрикивает Баттерс, перехватывая его руки и сжимая в своих. — Ты не рад? — криво усмехается Кенни, заранее предвидя, насколько тяжёлый разговор им предстоит. — Рад. Очень рад! Но я не хотел, чтобы ты умирал… тем более, разве тебя не ждёт рай? Мысленно Кенни аккуратно подбирает нужные слова. Непросто признаваться в собственном проклятье, зная, что в этот раз Стотч не забудет, как обычно. Он узнает, поразится, а потом начнёт ждать. Это неизбежно. Терпеливый Баттерс смотрит с противоречивой смесью счастья и печали. Он нервно кусает губы. Кенни тяжело вздыхает, но не успевает и рта открыть, как встревает Дэмиен: — Он всё равно здесь ненадолго, так что зря загоняешься. — Вмешиваться в чужие разговоры — некультурно, — осуждающе говорит Пип, беря его под руку, — пошли, дадим Кеннету и Баттерсу разобраться самостоятельно. — Не смей мне приказывать! — в два счёта вспыхивает Дэмиен, однако попыток вырвать руку не предпринимает и в конце концов покорно уходит вслед за воспитанным Пипом, который даже спустя много-много лет в аду не изменил своей британской натуре. Дождавшись, пока две фигуры скроются в глубине леса, Кенни переглядывается с Баттерсом. — Давай присядем, — небрежно взмахивает рукой Кенни, падая на землю и с нескрываемым наслаждением запуская пальцы в нагретые солнцем травинки. Опустившись рядом, Баттерс потерянным взглядом утыкается себе в колени. На нём любимая голубая кофта и синие джинсы. Невольно Кенни улыбается тому, что хотя бы в аду Баттерс может не носить пижаму, в которой умер… Да, Баттерс умер, и это надо принять. Через пару — по земным меркам — часов Кенни вернётся в свою постель в комнате с облезшими стенами. Таков смысл его существования, и с этим ничего не поделаешь. А Баттерс останется здесь. Навсегда. И лишь вопрос времени, когда Дэмиену и его парню надоест проводить с ним время. После Лео отправят в котёл, где будут подвергать бесконечным пыткам и терзаниям. Кенни трясёт головой, стараясь не думать о неизбежном будущем. Стоит сказать спасибо хотя бы за то, что душа в аду осязаема. Кенни бы точно не хотел обжиматься с призраком. — Баттеркап, сейчас я кое-что тебе расскажу, ты только не перебивай. — Хорошо, Кенни, — тихо отвечает он. — Скажи, ты веришь в бессмертие?

***

Утро Кенни МакКормик встречает с раскалывающейся головой — блять, неужели проклятье не может избавить его от похмелья? — и чувством полнейшей выпотрошенности. Под традиционный скандал родителей, решающих, кто заберёт последние деньги, Кенни механически меняет одежду, умывается и пальцами расчёсывает волосы. Перед выходом он прихватывает заботливо приготовленный Карен нехитрый ланч, состоящий из единственного сэндвича, и, оказавшись на улице, подставляет лицо свежему ветру. В аду торчала его душа, а ощущение, словно местный климат успел основательно осушить кожу и волосы тупой физической оболочки. Поправив капюшон парки, Кенни суёт руки в карманы и неторопливо бредёт в сторону школы. По пути ему встречается Стэн, который беспрерывно присасывается к бутылке с прохладной водой и отчаянно трёт глаза с залёгшими под ними синяками. — Ты куда вчера пропал? — хрипло спрашивает он, изо всех сил сдерживая рвотные позывы. — А что ты помнишь? — ехидничает Кенни. Друг смотрит с неподдельным удивлением и качает головой: — Лишь то, как ты страдал, а после заявил, что пошёл прыгать с крыши. Невольно остановившись, Кенни приподнимает бровь: — И вы меня не остановили? — нехорошие догадки пазлом собираются в его голове. — Зачем? — передёргивает плечами Марш, зажимая рот рукой и сдерживая кашель. — Картман сказал, что ты ничего с собой не сделаешь… Тьфу блин, никогда не буду мешать виски с вермутом… Кенни смотрит во все глаза: — Почему вы ничего не сделали? — негромко и подавленно спрашивает он. — Вам всё равно, если я умру? Друг не выдерживает и склоняется над ближайшим мусорным баком, извергая последнее содержимое своего несчастного желудка. Кенни не понимает, какое утешение хочет услышать от Стэна Марша, потому что ответ и так очевидней некуда — его смерти воспринимаются друзьями как что-то само собой разумеющееся. Этому можно удивиться, а через пару минут благополучно забыть. Так было и будет всю линию его бессмысленного существования. — О боже, Кен, да что на тебя нашло? — проблевавшись, недоумевает Стэн, брезгливо вытирая губы. — Я знаю тебя не первый год, и да, блин, смерть Баттерса подкосила тебя, но ты не суицидник! Так что не трахай мне мозг, без этого сейчас подохну… Не ответив, Кенни кривит потрескавшиеся губы в неискренней улыбке и, порывшись в рюкзаке, протягивает другу начатую пластинку дешёвых таблеток от головы. Тот посылает взгляд, полный благодарности, и закидывает в рот сразу несколько спасительных кругляшек, моментально готовый простить Кенни любые выходки. Остаток пути они проводят в молчании: Кенни хмуро смотрит себе под ноги, а Стэн страдальчески вздыхает, кажется, миллион раз пожалев, что заставил себя подняться с кровати и осветить школу присутствием своего позеленевшего лица.

***

По итогу единственными, кто не приходят на занятия, оказываются Картман и Баттерс. Первого наверняка отмазала любимая мамаша, а второй… Кенни косится на пустующую сторону своей парты и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на монотонном усыпляющем голосе нудного учителя американской истории. Ему ли страдать, в самом деле? Пока нормальные люди прощаются со своими половинками раз и навсегда, он может устроить встречу с Баттерсом буквально когда угодно. Да хоть сейчас. Для это нужно лишь найти укромное место и перерезать вены. Подумаешь, делов-то. Мысль кажется до слабохарактерного соблазнительной, но Кенни заставляет себя держаться. Он справится. Так или иначе, в его случае смерть никогда не заставляла ждать себя слишком долго, верно? — Кажется, что ничего и не произошло, правда? — неожиданно вторгается в его мысли Бебе Стивенс. Очнувшись, Кенни сонно озирается. Половина одноклассников успешно вывалилась из класса, готовая идти на следующий урок, а другая торопится последовать их примеру. Один он растерянно сидит на своём месте и не может прийти в себя. — Знаешь, а ведь он обещал пройтись со мной по магазинам, — тихо говорит Бебе, сжато складывая руки на пышной груди. Кенни слышал, что в последнее время у неё совсем не ладится с остальными девчонками. Ничего удивительно. Они вечно ей завидовали. Красивая, фигуристая, умная и обаятельная. Мечта парней и пример для подражания школьниц помладше. Наверное, будь Кенни противоположного пола, он бы сам мечтал Бебе либо убить, либо трахнуть. — Он правда обещал тебе? — он склоняет голову и дружелюбно улыбается. Кивнув, Бебе, помедлив, берёт его руку и подбадривающе сжимает в своей — миниатюрной, мягкой и тёплой. Класс успевает полностью опустеть, и они, наслаждаясь короткой тишиной, переглядываются. — Я схожу с тобой по магазинам, — обещает Кенни. — Ты серьёзно? — Баттерс бы не хотел, чтобы его обещание осталось невыполненным. Бебе понимающе кивает и стискивает его пальцы.

***

Дурное предчувствие сковывает тело по дороге из школы. Домой Кенни каждый раз возвращается с нескрываемой неохотой и раздражением. Просто потому, что идти ему больше некуда. Перешагивая заледеневшие грязные сугробы и разбросанный в округе мусор, Кенни медленно открывает скрипучую входную дверь и, услышав крик, резко вскидывает голову. Он не успевает подумать и осмыслить ситуацию, ноги сами несут его в одну из немногочисленных холодных комнат. Стюарт МакКормик стабильно страдал всплесками агрессии после недельного алко-нарко-запоя, но ещё никогда он не выплёскивал её на Карен. На жену — постоянно, на сыновей — если попадутся под руку, на малышку Карен — никогда. С ужасом смотря, как его четырнадцатилетняя младшая сестрёнка жмётся к стене и прикрывает голову руками, защищаясь, Кенни стискивает зубы. Он чувствует, как его глаза наливаются кровью, а здравый смысл и призрачный инстинкт самосохранения уходят на перекур. Не позволяя уроду напугать Карен ещё больше, он налетает со спины и, прицелившись, метко бьёт в живот. Отец издаёт сдавленный стон и сгибается, прижимая ладони к месту удара. Его старая дырявая кепка падает с засаленной макушки на пол. — Кенни! — Карен прижимается к его груди. — Я не з-знаю, что на него нашло! Он… — плачет девочка, — он просто увидел мои крашеные волосы, начал орать и бить! После этих слов Кенни заторможенно моргает и, присмотревшись, замечает несколько красных прядей, почти не выделявшихся на сожжённых дешёвой краской волосах сестры. Не скажи Карен, не факт, что Кенни бы вообще обратил на них хоть какое-то внимание. — Проклятье... ты, отродье, как смеешь поднимать руку на меня, — с трудом вставая, шипит эта жалкая пародия на настоящего отца. Кенни не нужно смотреть в его обвисшее пропитое лицо и узкие заплывшие глаза, чтобы понять — Стюарт МакКормик в слепой ярости. Вряд ли он понимает, что натворит с минуты на минуту. Ощущая реальную опасность не только для себя, но и для сестры, Кенни отстраняет её от себя и внимательно заглядывает в глаза: — Сейчас я буду разговаривать с отцом, ты видишь, в каком он состоянии, да? Пожалуйста, Карен, уйди из дома куда-нибудь. — О чём ты с ней шепчешься, урод? — приняв шаткое вертикальное положение, орёт Стюарт МакКормик, облокотившись на стену и растирая место удара. С одной стороны, Кенни радует факт того, что он врезал достаточно сильно, чтобы отец до сих пор не мог накинуться в ответ, но с другой — он понимает, какая расплата последует за этим. — Я могу уйти к Трише, но как же ты? — растирая слёзы по лицу, хныкает Карен. — Я буду в порядке, как всегда, — улыбаясь, врёт Кенни. Стоит входной двери захлопнуться, он издаёт вздох облегчения, чтобы почувствовать, как его отросшие волосы с наслаждением наматывают на крепкий кулак с побитыми пальцами. Кенни кажется, что перед счастливой встречей его головы со стеной он едва ли успевает осознать происходящее. Лишь вскрикивает, упирается ладонями в грязные ободранные обои и съезжает вниз. Лоб и нос согревают струйки крови, а в ушах стоит шум тысячи ангельских колоколов, которые не встречают его даже на иной стороне жизни. — Ты чего, сын? Кенни? Не вздумай подохнуть! — слова доносятся словно через толстый слой мокрой ваты, воткнутой в уши. Приоткрыв глаза, Кенни болезненно понимает, что лежит на спине и бессмысленно глядит на размытое лицо ненавистного отца. Тот трясёт его за плечо и говорит-говорит-говорит. Наверное, подавляющее большинство не сдохло бы от одного удара об стену, но Кенни никогда не входил в число этих счастливчиков. Ему, чтобы увидеть другой свет, много не надо, да и смерть— помните, да? — никогда не заставляла себя ждать. Последнее воспоминание, которым его щедро награждает мозг — мягко улыбающийся Баттерс, который словно зовёт его скорее вернуться. Кенни закрывает глаза и просыпается в аду. Он трясёт головой, отряхивая «вечный сон», и касается лба, очерчивая его кончиками пальцев. Ровный и гладкий. Как всегда. Попадая сюда, Кенни не чувствует физиологических потребностей, ехидно подаренных госпожой природой. Никакой боли, усталости и голода. Исключительное и глубокое погружение в самого себя. В аду перестаёшь быть человеком, переживающим о статусе в обществе и делающим всё для своего потенциального благополучного будущего. Кайл бы пришёл в ужас от перспективы такой (не)жизни, а Кенни нравилось. Его «будущее» в любом из возможных случаев — обреченно сконцентрироваться на том, чтобы влачить жалкое существование и надеяться из-за очередной смерти не вылететь с ненавистной работы, на которой его всё равно ни во что не ставят. На входе в знакомое строение Кенни встречает Пипа, который — внезапно — отчитывает одного из демонов и приказывает ему лучше выполнять свои обязанности. От этого зрелища невозможно тихонько не посмеяться в ворот парки. — Добрый день, Кеннет, — закончив, приветствует Пип, делая вид, что не замечает его веселья и предусмотрительно оповещая: — Баттерс в библиотеке, знаешь, где она? Задумавшись, Кенни воссоздаёт в памяти примерное расположение огромного зала, под завязку забитого книгами о чёрной магии, и кивает. Пип приподнимает уголки губ в одобрительной улыбке и взмахивает рукой, предлагая каждому из них продолжить свой путь. — Почему ты здесь? — по неясным для самого себя причинам спрашивает Кенни. Не то чтобы раньше его интересовало предназначение души бывшего одноклассника, но сегодняшние события раскачали какой-то маятник в его голове. Теперь Кенни хочет узнать и понять. Как истинный джентельмен, Пип не позволяет себе удивиться в полной мере, лишь сдержанно приподнимает подбородок и уточняет: — Тебя интересует, почему я попал не в рай? Утвердительно кивнув, Кенни поясняет: — Я был удивлён, когда увидел тебя здесь. В рай непросто попасть, знаю, но мне всегда казалось, что ты должен быть там. Сложив руки за спиной, Пип неслышно вздыхает и прикусывает нижнюю губу. Он не прячется, в задумчивом трансе смотрит куда-то сквозь собеседника. Кенни кажется, будто в его глазах в режиме слайд-шоу переключаются картинки минувших лет. Вряд ли в аду ведут счёт времени. Насколько хорошо Филипп Пиррип помнит свою жизнь и смерть? Это было настолько давно, что сам Кенни с трудом вспоминает его отдельно от пышущей жаром земли и стонущих грешников. Как будто Пип всегда здесь жил. — Да, ты прав, я должен был попасть в рай, — наконец говорит он, — но у ворот Дэмиен забрал меня сюда и отказался выпускать, — он смотрит на Кенни и, уловив немой вопрос, обьясняет: — ему нужен был друг. На земле я единственный, кто изначально отнёсся к нему доброжелательно. Дэмиен запомнил. — Но ты ведь можешь… — Кенни смотрит наверх, — уйти? Сбежать, например. Твоё место в раю. Подойдя ближе, Пип кладёт ладонь на его плечо и слегка сжимает: — Я думал над этим, но в аду неплохо. Тем более, я не хочу расстраивать Дэмиена. Если поживешь здесь подольше — поймёшь. Кенни не видит ни единой причины не верить ему, а потому позволяет Пипу, погрязшему в пучине воспоминаний, отправиться своей дорогой, не мучая его дальнейшими расспросами. В конце концов, ответ на главный вопрос он получил, и стоит быть благодарным уже за это. Библиотека ада не перестаёт поражать своим размахом. Как-то раз они с Дэмиеном, будучи одиннадцатилетними пизданутыми придурками, доставали в ней раздражительного библиотекаря с рогами и хвостом. Сговорившись, они меняли книги местами и заставляли высоченную лестницу, на которую взгромоздился несчастный чёрт, кататься между стеллажами и сдвигать их с места. После череды их приколов охуевший от «жизни» демонический послушник всё-таки нажаловался боссу и на несколько месяцев вход в ад оказался для Кенни за семью печатями. Он до сих пор с содроганием вспоминает, как от безысходности тусовался с поехавшими ангелами, которые при любой возможности старались выведать у него секреты преисподни. В те ужасные переходы между двумя мирами Кенни переругался с каждым из белокрылых куриц, и Сатане ничего не осталось, как принять его обратно. — Раньше я бы никогда не подумал, что правитель ада помешан на книгах, — подкравшись со спины, усмехается Кенни. Вздрогнув, Баттерс роняет толстый старинный фолиант в бордовой обложке и оборачивается. Его глаза распахиваются, словно он первый раз видит Кенни после своей внезапной кончины. Интересно, как долго будет продолжаться такая реакция? Придя в себя, Баттерс спрыгивает со стула с высокими ножками и радостно бросается ему на шею, крепко обнимая: — Кен! Я не ожидал, что ты придёшь так скоро… — Да я сам не ожидал, — мрачно смеётся Кенни, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Баттерс с готовностью поднимает голову и прикрывает глаза. На мгновение, прежде чем коснуться его губ, Кенни задерживается на холодном лбу. Он морщится от непрошеных воспоминаний. Если бы хоронили его самого, то, скорее всего, в закрытом гробу. Крысы бы сделали своё дело. — Что случилось? — тихо спрашивает Стотч, уловив чужое настроение. Лео всегда старался его выслушать и подбодрить. Прошло достаточно времени, чтобы Кенни понял: при жизни нехватка поддержки Баттерса ощущается намного острее, чем он мог когда-то предположить. Сейчас не верится, но в десять он откровенно шарахался от Баттерса, наивно считающего его своим лучшим другом. Хорошо, что ему хватило ума исправиться. — Эй, Кен, слышишь меня? — Лео осторожно дёргает его за рукав парки. — Да, Баттеркап, прости, — пробуждается Кенни. Целое мгновение он принимает верное решение. Стоит ли? Так или иначе, кому, если не Баттерсу? — Знаешь, мы с тобой теперь стали ещё ближе. — О чём ты? — Сегодня меня прикончил отец. Светлые глаза Баттерса в ужасе расширяются. Пошатнувшись, он хватается за его бицепс, с трудом сохраняя равновесие. Учитывая его собственную несчастную смерть, было глупо предполагать, что Баттерс легко воспримет услышанное. Несколько долгих минут они смотрят друг на друга в тишине пустынной библиотеки. — Это… — прокашливается Баттерс, опуская голову и судорожно втягивая носом горячий воздух, — просто ужасно. Как он мог, Кенни, как? — Я не знаю, Баттеркап, наверное, он сходит с ума от бухла и наркоты. Кенни хочется похлопать себя по карманам, достать пачку помятых сигарет и закурить, приводя мысли в порядок, но в загробную жизнь он стабильно попадает без оттягивающего одежду барахла. Таковы законы ада и рая. — Было бы проще его убить. — Что? — он щурится, думая, что ослышался. — Я говорю, что было бы проще его убить. Тогда он бы никогда не причинил боль своим детям. — Лео… — Кенни ошалело смыкает губы, ощущая себя рыбой, выброшенной на лёд. Его Баттерс всегда таким был или это ад за несколько дней кардинально меняет мышление и сводит с ума? — Прости, Кенни, но я ненавижу твоего отца точно так же, как и своего. Жалкие, жалкие взрослые без цели и смысла жизни. Они только и могут, что делать больно другим! — вцепившись в его плечи, повышает голос Баттерс. Его тонкое тело подрагивает, глаза заполняются невысказанной болью, а голос дрожит литрами непролитых слёз. — Кенни, если бы я мог, я бы убил их. За тебя и за себя. Ты вернёшься, и он ничего не вспомнит, но я не смогу вернуться… понимаешь? Моё место здесь. Он всю жизнь мне испортил, я мечтал, как уеду из чёртового Южного Парка навсегда! Вместе с тобой! Но я не уеду… он всё у меня отобрал… Закрыв лицо руками, Баттерс подавленно оседает на стул и сжимается на нём, становясь маленьким-маленьким и совсем незаметным. Кенни молча опускается на корточки и берёт его руки в свои: — Эй, Баттеркап, ты сам сказал, что я могу вернуться, да? Хочешь, я сделаю это? Отняв одну руку, Баттерс растирает слёзы и по привычке шмыгает носом, отчаянно стараясь не расклеиться окончательно. Он смотрит сверху вниз на выжидающего Кенни и грустно качает головой: — Нет, что ты… то есть… я очень ценю это, но я не хочу, чтобы твои руки были в крови, окей? — потянувшись, он касается его щеки, и Кенни тут же доверчиво отзывается на ласку. — У тебя ещё есть шанс когда-нибудь попасть в рай, я знаю… Ты самый лучший парень, которого я когда-то знал, и я так люблю тебя, поэтому желаю счастья. Склонив голову, Кенни приказывает себе сдерживать эмоции. Только что произошёл триумфальный первый раз, когда Баттерс открыто признался ему в любви. И Кенни счастлив, что пусть в аду, но это всё-таки случилось. Странно, нелепо, в окружении зловещих книг и окна с выходом на местное «озеро», заполненное лавой. — Я люблю тебя, Баттеркап, но ты знаешь, что я не из тех, кто будет менять решение, в котором уверен, верно?

***

Придирчиво осмотрев два идентичных платья, Бебе по очереди прикладывает их к себе и оборачивается к Кенни, требовательно уставившись ему в глаза. — Что? — невинно спрашивает он. Вздохнув, одноклассница качает головой и ладонью проводит по переливающейся ткани, разглаживая невидимые складки: — Какое мне примерить? — Бебе вдумчиво смотрит на этикетки и, удовлетворившись результатом, улыбается кончиками губ. — Примерь оба, а там посмотрим, — пожимает плечами Кенни, сцепляя пальцы в замок и лениво рассматривая интерьер. В одном из самых элитных бутиков Южного Парка царит атмосфера роскоши и пренебрежения к среднестатистическим американцам, не готовым тратить половину зарплаты на водолазку от дохера престижного французского дизайнера. Обученные консультанты стоят с натренированными улыбками и неестественно ровными спинами. Но стоит Кенни отвернуться, как он моментально чувствует на себе и своей старой одежде брезгливые высокомерные взгляды. И откуда только у Бебе столько денег? Кенни может лишь по-дружески позавидовать. — Только будь честен со мной, — говорит Бебе, прячась за тяжелой бархатной шторкой в просторной примерочной. — Обязательно, — посмеиваясь, отвечает он, прикрыв глаза и плечом облокачиваясь на стенку соседней примерочной. Стивенс появляется спустя бесконечно долгих десять минут. Кенни несколько раз порывается спросить, сколько можно возиться со шмотками, но затыкает сам себя. Девушки, что с них взять? Он обещал Бебе провести с ней идеальный выходной день, и он, чёрт возьми, сделает это! Даже если не понимает, чем одна изысканная тряпка отличается от другой и для чего примерять платье по несколько раз, отвлекаясь на другие вещи, которые всё равно не возьмёшь. — Итак, — Бебе оборачивается вокруг своей оси, — что скажешь? Изумрудный шифон со светло-зелёными вставками органзы струится по стройной фигуре, облегая и подчеркивая женственные округлые детали. Откинув за спину гриву кудрявых волос, Бебе принимает отточенную позу светской львицы и улыбается, довольная произведённым эффектом. Позабывшись, консультанты перешёптываются, по очереди поглядывая на сногсшибательную красотку и неудачника в поношенных лохмотьях, который ранее удостоился чести придерживать её за руку. Бебе морщится, поймав на себе голодный взгляд одного из консультантов. Молодой парень, совсем ещё «зелёный», отворачивается лишь после того, как Кенни хмурится и строит ему предупреждающее лицо. — Ты великолепна. Не зря половина парней готова валяться у твоих ног, — поднимает большой палец вверх Кенни, — хотя я и не понимаю, куда ты это наденешь. На приём к королеве? Посмеиваясь, Бебе закатывает глаза и скрывается в примерочной, через какое-то время появляясь, облачённая во второе платье. Оно кажется Кенни слишком красным, навевая неприятные ассоциации, и до ряби в глазах блестящим. Бебе задумчиво крутится перед зеркалом, поправляя лиф платья и разглаживая подол. Кажется, ей тоже что-то не нравится. — Первое было лучше, — высказывается Кенни. Он ожидает расспросов, скучных размышлений о качестве пошива и советов от выжидающих своего звёздного часа работников бутика, но вместо этого Бебе солидарно кивает и скрывается за тяжёлой бархатной шторой. Раздаётся шуршание одежды и приглушённые ругательства. — Тебе помочь выпутаться? — игриво интересуется Кенни. — Просто позови сюда консультанта. Девушку, — подчёркивает она, не забывая отчитать одноклассника за его неисправимую временем и возрастом пошлость. Многолетняя дружба с Венди сделала своё дело — иногда Бебе превращалась в утомительную зануду, но даже это, по мнению Кенни, не делало её менее очаровательной. С облегчением покидая место неуютной роскоши, Кенни справедливо возражает, что раскрепощённость и чувство юмора придают ему шарма и делают обаятельным для сверстников. Бебе не соглашается и называет его придурком. В кафе Стивенс откидывается на мягкую спинку дивана, с неприкрытым наслаждением потягивая горячий латте и ослабляя повязанный на шее тонкий дизайнерский шарфик. Она с любопытством расспрашивает Кенни о его нерегулярной подработке официантом, гневно выдыхает на возмущающих её моментах и в красках рассказывает о колледже, в который планирует поступить после школы. Уперев подбородок в ладонь, Кенни кивает и смеётся с её эмоциональных артистичных рассказов про психованную мать, которая мечтает о дочери-домохозяйке и прилежной хранительнице очага, а не о стервозной бизнес-леди. — Итак, — Бебе подаётся вперёд и укладывает руки на стол, — теперь твоя очередь рассказывать. Как я могу тебе помочь? Мысленно собравшись, Кенни склоняет голову и хладнокровно интересуется: — Миссис Стивенс всё ещё работает в психушке? Бебе отводит глаза, закусывает нижнюю губу и нервно стучит по столу хищными острыми ногтями. Мать не зря опасается за её будущее: Бебе умная и проницательная. Ей хватит потенциала и усердия на достижение поставленной цели, поэтому и сейчас она в считанные секунды осознаёт, что от неё потребуется. И, к нескрываемому облегчению Кенни, соглашается помочь.

***

В просторном холле местной психиатрической лечебницы светло и пустынно. Выцветший светло-зелёный интерьер нагоняет тоску и давит на психику, заставляя ёжиться и втягивать голову в плечи. Кенни морщится, исподлобья поглядывая на снующих врачей, облачённых в идентично выглаженную униформу. Они переговариваются отрывистыми фразами и не поднимают усталых глаз от исписанных планшетов. Кенни не любит больницы. Здесь пахнет горькими лекарствами, тяжёлым отчаянием, а ещё — самое паршивое — непрерывно хочется спать. Он подавляет зевок и сосредотачивается на взволнованной Бебе. — Подыграй мне, если потребуется, — говорит она, беря его за руку. Кенни склоняет голову и кивает. Он готов к любому исходу событий, но продолжает надеяться, что очарование Стивенс и халатное отношение жителей Южного Парка к работе сделает своё дело. На стойке регистрации, к которой они подходят со синхронными фальшивыми улыбками, сидит тучная хмурая женщина лет сорока. Она монотонно заполняет больничный журнал и поднимает голову лишь тогда, когда Бебе костяшкой указательного пальца стучит по поверхности стола. За несколько мгновений медик сканирует Кенни внимательным недобрым взглядом, поправляет на переносице очки с толстыми линзами и подаётся вперёд, хмурясь. На бейдже указано «Джейн Мартин» и, кажется, секунда отделяет эту женщину от того, чтобы погрести Кенни под шквалом осуждающих взглядов и недовольства от перерванной работы. — Здравствуйте, мисс Мартин, — нарочито дружелюбно встревает его спасительница. В этот момент отталкивающее лицо мерзкой женщины разглаживается, и она, соизволив заметить Бебе, улыбается полными накрашенными губами: — Барбара, деточка, ты с каждым днём хорошеешь всё больше и больше, — её маленькие глазки сканируют гостью с ног до головы, обдавая странным теплом. С неприкрытым удивлением Кенни скашивает взгляд на одноклассницу, пытаясь распознать причину восхищения женщины, но видит исключительно привычную и знакомую Бебе Стивенс. — Спасибо, — она отводит глаза и артистично смущается. — Зачем ты здесь? — ласково спрашивает мисс Мартин, подперев полное лицо рукой. Она переводит подозрительный взгляд на Кенни. — И кто этот молодой человек? Бебе улыбается и очаровательно хлопает ресницами: — Это мой парень — Кеннет. Хочу познакомить его с мамой. — Здесь? — недоумевает женщина. — Вы знаете, в последнее время мама постоянно задерживается в лечебнице и возвращается поздно вечером, когда Кенни как раз присматривает за младшей сестрой, — слезливо рассказывает Бебе, попеременно грустно вздыхая, и Кенни может лишь позавидовать её актерскому мастерству, — а я так хочу их познакомить, понимаете? Докторша слушает с неподдельным сочувствием и качает головой: — Милая, я не могу пустить его без пропуска или сопровождения врача. Давай я позову сюда твою маму, и она проводит вас? — она с двойной порцией подозрения оглядывает Кенни и раздосадованно поджимает губы, словно Бебе — её дочка, которую предстоит выдать замуж. — Нет! — вскрикивает Стивенс, складывая ладони в молитвенном жесте. — Пожалуйста, мисс Мартин, вы же знаете мою мать! Она всегда скептически относилась к моим парням. Да она даже спускаться не станет. — Клайд Донован мне тоже не нравился, — проявляет небывалую осведомлённость женщина, — самовлюблённый и тупой. Бебе скромно улыбается, в покорном жесте склоняя голову: — Кенни лучше, обещаю. Просто дайте ему шанс, мне и так не везёт с парнями, — она расстроенно надувает губы. Внутренне сочувствуя Клайду, которому тяжело пришлось не только в отношениях с привлекательной остроумной Бебе, но и после них, Кенни ослепительно улыбается и подмигивает опешившей женщине. На ровесников его ужимки работают безотказно — девушки млеют и краснеют, а парни смущенно отводят глаза, но, кажется, настало время расширить диапазон влияния. Сомневаясь, сбитая с толку врачиха складывает руки на пышном бюсте и прикусывает губу. Кенни мысленно подбирается, готовый давить до последнего. Проникнуть в проклятую психушку нужно любой ценой. Он обещал. Громко и показательно вздохнув, мисс Мартин восхищающе проворно для своих габаритов выбирается из-за стола, одергивает служебную одежду и взмахивает мощной рукой, приказывая идти следом. — Только ради тебя, дорогая, — говорит она радостной Бебе и поворачивается к Кенни, хмурясь: — Посмеешь обидеть эту девочку — пожалеешь. Кенни не имеет ни малейшего понятия, что ему может сделать врачиха из психушки, но от её пронизывающего взгляда становится не по себе, и он покорно кивает, показательно крепко сжимая руку одноклассницы. Мисс Мартин говорит про долгожданное окончание её смены и глупую новенькую напарницу, которая постоянно опаздывает и раздражает всю лечебницу. Кенни слушает вполуха, уставившись вперёд немигающим взглядом и мысленно прикидывая план дальнейших действий. Времени немного, но хватить должно. Он знает, что нужно сделать. — Ты уверен, что получится? — приглушённо спрашивает Бебе, выпутываясь из стальной хватки и встряхивая ладонь, словно пытаясь сбросить напряжение чужих вспотевших пальцев. — Неужели всё, что тебе нужно, это посмотреть ему в глаза? Одноклассница вздыхает и склоняет голову, пытаясь поймать Кенни в клетку внимательных глаз. Она догадывается и чувствует дуновение опасности, дышащие в затылок. Правильно, пусть Бебе бояться нечего, Стивену Стотчу расслабляться не следует абсолютно точно. — Я хочу не просто посмотреть ему в глаза, я хочу понять, что чувствует человек, который посмел забрать мою любовь. Бебе кивает, дёргано поправляя выбившиеся прядки кудрявых волос. Она не говорит ни слова, лишь подходит вплотную и обнимает, доверительно вжимаясь хрупкой фигурой в его грудь. Растерявшись, Кенни обхватывает её плечи и по привычке кладёт подбородок на макушку. От волос Бебе пахнет цитрусом, а от неё самой — сладкой клубникой, смешанной с естественным островатым запахом. На мгновение прикрыв глаза, Кенни думает о Баттерсе. О своём любимом нежном мальчике, у которого никогда не было шанса встать на путь истины и попасть в рай. Перед трагедией они почти не обнимались. Не до этого было. Но за те немногочисленные разы Кенни на долгие годы отложил в своём дворце памяти лёгкий цветочный аромат — Баттерс обожал девчачьи духи — и налёт сладких отголосков, оседающих в носу и на губах. В аду, за исключением серы, пороха и, почему-то, горелой древесины, почти нет запахов. С этим остаётся только смириться. — Возвращайся скорее, я выведу нас, — просит Бебе. Отстраняясь, Кенни испытывает прилив неподдельной благодарности к чуткой Стивенс. Она подозревает: всё не так просто и Кенни, как минимум, не договаривает, но она не останавливает, не просит развернуться на полпути, не требует раскрыть все карты. Она надеется на его благоразумие и, наверное, зря. Раньше Кенни казалось, что у него излишне обострённое чувство справедливости, теперь это самое чувство толкает его вершить справедливость собственными руками. — Я скоро, не успеешь соскучиться, — беззаботно обещает Кенни и, не давая Бебе опомниться, скрывается в нужном направлении. Стивен Стотч лежит в одиночной палате на пятом этаже. Неслыханная роскошь, пусть ситуация всё равно складывается далеко не в его пользу. Уроду и так свезло, что шокированная жена и тупорылые медики купились на его дешёвое представление. Ах, отец убил собственного сына и сошёл с ума, это же так правдоподобно. Заслышав шум тележки, Кенни ныряет за первую попавшуюся распахнутую дверь, скрывая своё присутствие. Правдоподобно, как же, но не в случае ебанутого Стивена Стотча. Подобравшись к палате с приоткрытой деревянной дверью, Кенни озирается, находя взглядом кладовку уборщицы, про которую говорила Бебе. Вскрыть замок перочинным ножом оказывает проще простого. Он скрипит и поддаётся. Заперевшись в пропахшем химикатами тесном помещении, Кенни прижимается спиной к двери, съезжает на пол и прислушивается, начиная мысленный отсчёт. Один, два, три. Дежурные проверяют свихнувшихся пациентов каждые пятнадцать минут. Этого должно хватить. Кенни выжидает, невольно проводя аналогию с хищником, затаившимся в засаде. Он старается не думать о предстоящем пиздеце, но подрагивающие пальцы продолжают сжимать маленький наточенный нож в кармане парки. Один глубокий порез, и для Стотча всё будет кончено. Этот человек убил собственного сына, он совершил преступление и не должен продолжать осквернять без того гнилую планету одним фактом своего существования. Кенни яростно стискивает зубы, чувствуя, как от напряжения ходят желваки, а по спине течёт холодный пот. Никогда раньше он не был настолько уверен в том, что собирается совершить. Обещание есть обещание, и если грешная душа Стивена Стотча именно то, что сможет осчастливить Баттерса, кто-то должен позаботиться о его скорейшем попадании туда. Пусть это будет Кенни. Когда он слышит, как каблуки дежурной, желающей скорее избавиться от пропащей рутины и уйти сплетничать с коллегами, стучат по ступенькам лестницы, то задерживает дыхание. На пятом этаже лежат беспросветные психопаты. Обычно они спят, накачанные успокоительными, либо бьются в кровати, привязанные к ней толстыми кожаными ремнями. Жалкое зрелище. Но сегодня умиротворяюще тихо. Ни воплей, ни безумного смеха, ни надрывающегося плача. Вся больница словно замерла в ожидании. Такое вообще бывает? Вскоре женщина заканчивает осмотр немногочисленных пациентов. Она исчезает так же стремительно, как и появляется. Выдохнув, Кенни покидает вонючую кладовку и проскальзывает в нужную палату, не давая себе времени на лишние сомнения. Стивен Стотч лежит неподвижно, привязанный к железной облезшей со временем кровати. Кенни закрывает дверь, стараясь не создавать лишнего шума, и лишь тогда мужчина резко поворачивает голову. Его кристально ясные глаза поражённо распахиваются: — Ты?! В два прыжка Кенни достигает его кровати, выдвинутой на середину небольшой палаты с грязно-белыми стенами, и зажимает рот. Он наклоняется, кончиками отросших волос касаясь постаревшего лица когда-то симпатичного здорового мужчины. — Молчи, — бормочет он. Кенни чувствует и видит, как перепуганный и абсолютно адекватный Стотч пытается разжать губы и укусить за ладонь. Не выйдет. Желание напугать, пригрозить и заставить молить о спасении бьётся через податливые границы морали. Глубоко вздохнув, Кенни зло вдавливает ладонь в ненавистное лицо и заставляет себя прийти в сознание. В конце концов, он не садист. Мстящий убийца, но не садист. Это разные вещи, верно? — Я собираюсь убить тебя, — медленно говорит Кенни. Паника Стивена Стотча достигает кульминации. Он скулит, как раненый пёс, и всеми силами старается вывернуться, трепыхаясь, словно птица в путах. Кенни с наслаждением косится на толстые ремни, стягивающие его туловище. В честном бою уложить рослого спортивного мужика было бы ощутимо сложнее, но никакого честного боя здесь нет. Лишь перепуганный убийца и шестнадцатилетний парень, потерявший по его милости один из стимулов существования. — Ты сам строил из себя припадочного и ломал спектакль на весь город, — бормочет Кенни. Рукой он нащупывает нож и, к собственному удивлению, передумывает. Нет. Ножом — слишком просто. Он, как человек, умиравший бесчёстное количество раз, знает, какое завершение заслуживает это ничтожество, смотрящее мокрыми умоляющими глазами и готовое целовать ноги и вымаливать спасение. Выпустив лезвие, Кенни разжимает ладонь, чтобы моментально, не давая издать ни звука, стиснуть в оковах пальцев его шею. Под кожей он находит сонную артерию. Бинго! Как раз то, что нужно. Если сжать правильно, человек потеряет сознание спустя десять секунд, но для такого, как Стивен Стотч, это слишком быстро, не правда ли? Усиливая хватку, Кенни ловит себя на том, что улыбается. Никакого садизма, это первое и последнее убийство, словно мантру мысленно твердит он. Пальцы продолжают сжиматься, продавливая кожу и оставляя тёмно-багровые синяки. В припадке жертва откидывает голову и отчаянно хрипит. Смотря в красное перекошенное лицо, разделённое полосками слёз, Кенни ощущает кислый привкус, поднявшийся во рту. Прямо сейчас Стивен Сточ умирает, словно в его груди зажгли факел. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в расфокусированные глаза. Миллионы маленьких иголочек пронизывают его содрогавшееся под ремнями тело. А после — лёд. И темнота. Когда-то сильное тело обмякает и расплывается по простыням. Полминуты Кенни, не очнувшись, продолжает душить, не сразу сообразив — он своего добился. Разжав дрожащие, сведённые судорогой пальцы, Кенни до крови закусывает внутреннюю сторону щеки. Металический привкус, как крепкая сигарета, проясняет сознание. Он не должен медлить, время на исходе. Бросив прощальный взгляд на поверженного врага, сломанной куклой брошенного посреди узкой кровати, Кенни дёргано отворачивается. Глаза находят окно. К счастью, самое обыкновенное и не спрятанное за толстой решёткой, как на остальных этажах. Считалось, что на пятом держат свихнувшихся овощей, которые не способны не то что навредить себе, они даже с задачей подняться с кровати не справятся. Сейчас это как нельзя кстати. В два счёта Кенни умело справляется с замком, удерживающим ручки окна, и распахивает створки. Запрыгнув на подоконник, он мимолётно смотрит вниз и, почему-то, думает о Бебе. — Всё будет хорошо, — говорит сам себе, прежде чем шагнуть в пустоту.

***

Вздрогнув, Кенни распахивает глаза и озирается по сторонам. В этот раз он попал на границу. Странно. Рай давненько не претендовал на его компанию, что могло измениться сегодня? Если только… — Кеннет МакКормик. Рад тебя видеть. Он нервно втягивает носом прохладный свежий воздух и вздёргивает подбородок. Прямо перед ним, заложив руки за спину, неподвижной скульптурой возвышается старец. Его неестественно светлые глаза горят недовольством, и кажется, если заглянуть в них, можно познать все тайны мироздания и навсегда обрести покой. Нахмурив лоб, ангел качает склонённой седой головой и смотрит куда-то вглубь, рентгеном сканируя до самых костей. Кенни неуютно ведёт плечами. Ему не нравится этот божий святоша и его огромные крылья, загораживающие обзор. Он был на границе всего раз: когда его наконец-то выставили из рая и пришлось проситься обратно к Сатане. — Ты был славным малым, Кеннет, — продолжает ангел, — но ты совершил непростительную ошибку. Она навсегда запачкала твою душу. Теперь дорога в рай для тебя закрыта. Кенни еле подавляет желание фыркнуть ему в лицо. Можно подумать, он, постоянно зависающий на обратной стороне смерти, не подумал об этом. Пф, рай… Наученный опытом, Кенни заранее понимает: рано или поздно у ворот ада окажутся все его друзья, потому что они давно запачканы и развращены. Единственным, кто серьёзно претендовал на местечко в облаках, парадоксально был сам Кенни. Но ему это не нужно. Без друзей и Баттерса он унылый правильный рай в кошмарных снах видел. — Мне жаль тебя, глупый-глупый ребёнок… Твоё проклятье — невечно. Ты мог обрести покой и стать счастливым, но ты решил искупаться в крови… Не выдержав, Кенни посмеивается в ворот парки. Ему даже объясняться лениво. Тяжёлый взгляд послушника небес приковывает к месту, но веселиться это не мешает. Ангелы, все они такие… Думают, что знают лучше всех. Да кому нужны эти крылья и необходимость вечно таскать белое платье, балахоном свисающее на теле? Что значит «обрести покой» для Кенни МакКормика, который этот покой сроду не видел и видеть не хочет? Облезлые курицы, как любит называть их Дэмиен, могут сколько угодно осуждать его выбор, толку это не принесёт. — Слушай, чел, можно я уже пойду, а? — лениво интересуется Кенни. — Рассказывай свои проповеди кому-нибудь другому, меня разговор с одним уродом ждёт. Не меняя позы, старец кивает, принимая его выбор, потому что ничего больше ему не остаётся. — Передай своему другу Филиппу, что если он хочет вернуться, пусть даст знак. Мы найдём способ его спасти. Ухмыляясь, Кенни приподнимает бровь: — Обязательно передам, не парься. Ангел показательно медленно хлопает в ладоши. Позабавленный Кенни, который, конечно, в последнюю очередь собирается разговаривать с Пипом на тему рая и потенциального возвращения, растворяется в пространстве, чтобы собраться в нужном месте. Толпы грешников суетятся. Наверное, они уже прознали про котлы с плётками и трясутся от ужаса в неизбежном ожидании. Творил херню при жизни — будь готов отвечать. Это забавно, потому что, посвящая религии и помощи ближним лучшие годы, можно всё равно попасть в ад за мимолётную тёмную мысль, осветившую сознание. Кенни так и не понял, каким хером работает ебанутый «отбор». Не то чтобы ему реально есть до этого хоть какое-то дело. Если бы Бог любил всех своих детей и хотел видеть Кенни МакКормика в раю, он бы давным-давно избавил его от проклятья, отравляющего смысл его существования. Значит, не очень-то Иисусу и хотелось. — Эй, — Кенни подходит к одному из демонов, скрупулёзно изучающего списки, — можешь сказать мне, где среди них всех стоит Стивенс Стотч? Однажды Дэмиен проговорился, что все демоны и черти — бывшие грешники, сварившиеся в котлах до того состояния, когда их можно оттуда достать и отправить работать на благо королевства. Наверное поэтому территория и численность ада стабильно растёт и приходится решать всё новые и новые проблемы. После осознания этого Кенни даже проникся сочувствием к занятому Сатане и его сынку. — Я тебя знаю, — с подвисанием говорит демон. Интересно, он помнит, что когда-то был человеком и так же стоял в этом безумном потоке грязи? Сейчас у него огромные рога, налитые кровью глаза и отточенные механические движения. Кенни пожимает плечами — с частотой его появлений несущим службу демонам сложно не запомнить белобрысого парня в рыжей парке — и повторяет свою просьбу. Наверное, демон чувствует — он необычный грешник, и только поэтому мимолётно смотрит список, считывая содержание, и показывает в сторону относительно небольшой кучки душ. Пробормотав слова благодарности, Кенни торопливо, боясь потерять координат, идёт в указанном направлении. К его удаче, толпа совсем реденькая. Вспомнив слова Дэмиена, Кенни может уверенно судить — их всех объединяет определённая тёмная черта. Все самодуры? Самодуры-латентные геи? Самодуры-латентные геи и убийцы собственных сыновей? Стивен Сточ стоит в окружении «родственных душ», обхватив плечи руками и бессмысленно пялясь перед собой. Схватив его за плечо, Кенни тянет на себя и насильно выводит из толпы. Мужчина не сразу приходит в сознание. Он быстро моргает, словно Кенни — соринка в глазу, которую можно убрать. — Где мы? — наконец спрашивает Стотч. — В аду, — с ледяным спокойствием поясняет Кенни. — Ты задушил меня, я помню, — бормочет он, и почему-то Кенни ждёт, что прямо сейчас ему вцепятся в шею. — Да. Ты убил Баттерса. — Так и есть, — мужчина по-детски взъерошивает волосы, совершенно точно не собираясь нападать, — вы дружили, кажется? Баттерс никогда не умел выбирать друзей, прямо как я… Кенни не без удивления смотрит на Стивена Стотча. Сейчас перед ним стоит не взрослый мужчина, осознающий, что он умер и попал в ад, а мнётся маленький закомплексованный мальчик. Таких обычно дразнят во дворе и ни во что не ставят в школе. Девчонки не обращают на них внимание, а родители заваливают домашними обязанности, потому что их волнует исключительно послушание и безупречная учёба. — До того, как ты убил Баттерса, он почти неделю был моим парнем, — говорит Кенни, пристально смотря ему в глаза и сдерживая обещание, которое дал Бебе. Ради этого он до сих пор здесь. — Я не знал об этом, — качая головой, сводит плечи Стивен Сточ, — и я не хотел его смерти. Так получилось. Я просто хотел сделать его сильным… — У тебя давно получилось. Пора остановиться, — мужчина раскрывает рот, желая ответить, но Кенни разворачивается и скрывается в толпе. Совсем скоро Стивен Стотч встретится с Баттерсом, который выскажет своему домашнему тирану и убийце всё, что посчитает нужным. И, по мнению Кенни, его присутствие в этот момент совершенно необязательно. Некоторые вещи лучше перетерпеть в одиночестве, как пластырь, который срываешь резким запланированным рывком.

***

Кенни докуривает вторую сигарету, бездумно пялясь в ярко-голубое безоблачное небо, когда к нему подбегают не в меру возбужденные друзья. Кайл и Стэн переглядываются, не зная, как подступиться, а Картман по-сволочному ухмыляется, гоняя во рту очередную карамельку, которыми забиты карманы его куртки. — Вы чего? — оценивающе посмотрев на друзей, спрашивает Кенни. Он знает, что услышит, и едва старается изобразить заинтересованность. — Кен, ты не поверишь, — начинает Стэн, плюхаясь рядом. Он вытягивает ноги и выпаливает на одном дыхании: — вчера вечером кто-то задушил отца Баттерса. — Мистера Стотча? — переспрашивает Кенни. — Его же упекли в психушку. Кайл сжимает кулаки и зло усмехается. Его лицо покраснело, а глаза горят праведным гневом: — Вот именно! Кто-то пробрался в палату, задушил его и скрылся через окно. Самое интересное, что это на пятом этаже! Я без понятия, кто это, но он просто нечто… наконец-то этот мудак получил по заслугам, — заканчивает Брофловски, и его ноздри нервно раздуваются. Помедлив, Стэн и Картман синхронно отворачиваются от возмущённого друга, обрабатывая услышанное. — Кто бы это ни был, он не имел права убивать его, — решает высказаться Марш, усердно игнорируя лучшего друга, состроившего злостную ироничную гримасу, — прости, Кайл, но я думаю, что неправильно творить справедливость самому. Никто не может просто взять и отнять жизнь другого человека. Кайл закатывает глаза, изображая пальцами кавычки: — «Никто не может отнять жизнь»… да все только этим и занимаются! Или ты забыл, из-за него Баттерс замёрз на улице? — друг прикусывает губу, осторожно поглядывает на Кенни и раздосадованно втаптывает в асфальт валяющийся бычок. На его искренние переживания Кенни сардонически улыбается и опускает голову, перебирая замерзшими пальцами край парки и не вслушиваясь во вспыхнувший, как спичка, спор Стэна и Кайла. Вчера он совершил убийство, тем самым осознанно отвергнув спокойную вечность в раю. Вчера он принял окончательный переход на другую сторону и не испытывает по этому поводу ни малейшего раскаяния. Он всегда был не в порядке, и смерть Баттерса заставила убедиться в этом окончательно. Рай перестал манить сахарными облаками, стоило Кенни осознать и принять своё проклятье. Он обречён страдать, терзаясь догадками, как остановить бесконечный цикл из смертей и возвращений. Если Баттерс попросит — он убьёт снова. Другой вопрос, что этого никогда не произойдёт. Баттерс получил в персональное распоряжение своего домашнего монстра, вряд ли ему нужно что-то ещё. — Интересно, а что думает по этому поводу наш дорогой Кенни? — с грацией бульдозера врывается в его мысли Картман. Моргнув, Кенни поднимает голову и всматривается в ехидное нахальное лицо. Картман разводит его на эмоции? Зачем? — Я думаю, что Кайл прав: сволочь получила по заслугам. С ним ещё гуманно обошлись. Картман присвистывает. Кажется, ему ничего не стоит схватить Кенни за отвороты парки, притянуть к себе и уставиться в глаза, упиваясь его злобой, ненавистью и торжеством. — И куда делся наш Кенни, радеющий за справедливость и торжество закона? — он наигранно качает головой. Кайл и Стэн отвлекаются от своего горячего спора и смотрят на товарища с идентичной озадаченностью во взгляде. Действительно, Картман молчал слишком долго, чтобы сейчас не выбить всех из колеи. Он наслаждается их удивлением и вниманием, как птица, раскрывшая своё восхитительное оперение. — Умер, — безэмоционально отвечает Кенни. Ехидно вздёрнув бровь, Картман подаётся вперёд: — Вчера? Кенни сверлит блядского провокатора взглядом, в котором ядерным коктейлем смешивает скопившиеся за многие годы презрение и раздражение. Если Картман единственный, кто по иронии ненавистной вселенной знает о его проклятии, то убийство Стивена Стотча оставалось лишь вопросом времени. — Каждый. Ёбаный. День, — шипит Кенни, щурясь и транслируя мысль, что лучше бы Эрику Картману заткнуться прямо сейчас, иначе следующий день может не наступить уже для него. Тот приподнимает руки в невинном извиняющемся жесте и беззаботно смеётся: — Я просто хотел сказать, что горжусь тобой, чёртов псих. — Гордись молча, — выплёвывает Кенни, закуривая. — Парни, вы вообще о чём? — сконфуженно вклинивается Стэн.

***

Бебе Стивенс возвращается в школу спустя несколько дней. Она осунувшаяся, расстроенная и подавленная, с лёгким макияжем и небрежно собранным хвостом, из которого выбиваются нерасчесанные кудряшки. Порываясь подойти, Кенни останавливает сам себя. Ему интересно, что из последнего помнит Стивенс, но больше его беспокоит, как скоро она переживёт увиденное в палате. Непросто осознать своё пребывание в одном помещении с убийцей и принять его нахождение где-то в маленьком захолустном городке. Бебе сильная. Она справится, — заверяет сам себя Кенни. Так или иначе, не обошлось без плюсов: после случившегося Венди поддержала её и помогла помириться с остальными девчонками, поэтому сейчас Бебе усаживается в кокон сочувствующих одноклассниц и рассказывает последние события того злополучного вечера. Шопинг с Кенни, визит к маме и страшное убийство. Забавно, проклятье в очередной раз умело подтасовало факты в чужих головах. Бебе не помнит, как старательно проводила одноклассника в больницу, как обнимала и желала удачи. Кенни умер, события исказились, как отражение в разбитом зеркале. На одной из перемен, подловив Бебе в мимолётном одиночестве, Кенни вручает ей нелепый цветок из сложенной салфетки. Девушка улыбается и посылает воздушный поцелуй. Кенни совестно, но он уверен — она будет в порядке. С этими мыслями он уверенно покидает душные школьные классы, решая не оставаться на последний урок. Его настроение приподнято, а губы улыбаются ровно до того момента, пока какой-то урод не вылетает на пешеходный переход и смачно сносит Кенни на своей развалюхе. Последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в пустоту — хруст собственных костей.

***

— И снова ты, — Дэмиен потягивается на стуле и широко зевает, обнажая ряд длинных хищных клыков. Он утопает в горах документов, которые методично разбирает, отдалённо напоминая ученика выпускного класса, готовящегося к экзамену, который решит его судьбу. — И снова я, — соглашается Кенни. Он не может не признать, что в последний месяц зачастил с посещением ада, но не то чтобы у него был выбор: теперь это — дом Баттерса, и Кенни, как хороший парень, должен приходить сюда, чтобы проводить время вместе. Так или иначе, у него уже были проблемы с головой, поэтому какая-то смерть не может разлучить его с любимым человеком. Порой Кенни думает, что было бы неплохо сдохнуть раз и навсегда, но на земле всё ещё остаётся малышка Карен и его тупицы друзья. Это сильно отрезвляет недостижимую мечту. — Я думаю принять Баттерса на работу, — ни с того ни с сего говорит Дэмиен. Кенни подходит ближе, облокачивается на массивный стол из кровавого камня и внимательно смотрит в чёрные глаза со змеиными вертикальными зрачками. Дэмиен подпирает голову рукой, расправляет плечи и непоколебимо выносит зрительную перепалку. — Что ты задумал? — Кенни хмурится и по-свойски садится на край стола. Дожидаясь ответа, он мимолётно смотрит на разбросанные документы, которые Дэмиену придётся досконально изучить и подписать. Если подумать, быть сыном Сатаны совсем не так весело, как кажется. Неудивительно, что Дэмиен, как бы сильно ни пытался это скрыть, с теплотой вспоминает дни, проведённые в школе Южного Парка. Разве что стыдится перед Пипом, но Кенни уверен — он давно и в полной мере искупил свою вину. — Я хочу дать ему шанс, — наконец говорит Дэмиен, — ты же не хочешь, чтобы Баттерс варился в котле? В аду каждый выполняет свою роль, и мне кажется, у него неплохо получается пытать грешников. У нас как раз сейчас нехватка персонала. — Ты уверен? — хмурится Кенни, невольно представляя Баттеркапа в окружении плёток и других дьявольских штучек, от мыслей о которых по спине бегут мурашки. — Ты бы слышал, как орал его отец… настоящая музыка, — мечтательно щурится Дэмиен. Впрочем, Кенни едва ли удивляется — в аду становишься садистом, хочешь того или нет. Он знал, что Баттерс пожелает максимально отыграться на человеке, лишившим его жизни. Здесь нет родственников. Исключительно грешники и палачи. Если у Баттерса есть шанс занять привилегированное положение, Кенни не посмеет ему мешать. Пусть он становится бесконечно далёк от наивного добродушного мальчика, которого полюбил — не в его положении жаловаться. Баттерс в котле мог вызывать куда больше отчаянья. — Это хорошая идея, — кивает Кенни, — а меня пристроишь? Ну, после всего дерьма с проклятьем… Демиен резко вскидывает голову и широко кровожадно улыбается: — Кстати об этом. Баттерс ждёт тебя в библиотеке, у него есть, что тебе показать. Уходя, Кенни чувствует на себе пристальный взгляд, липкой плёнкой оседающий на плечах. Что-то происходит, и Кенни догадывается, что услышанное неизбежно изменит природу его существования раз и навсегда.

***

Предчувствие не подводит. Баттерс прижимает к груди знакомую дряхлую книгу, смотря перед собой отсутствующим бездумным взглядом. Его мысли бесконечно далеки от библиотеки и Кенни, встревоженно выглядывающего из-за угла. — Хэй, — подойдя ближе, Кенни оповещает о своём присутствии, касаясь его плеча, — всё хорошо? Вздрогнув, Баттерс встряхивает головой и с хлопком бросает книгу на стол. Взглядом, которым он одаривает толстый фолиант, можно убить. Он наполнен презрением и злобой. Кенни искренне интересно, что он успел вычитать. Последний раз Баттерс смотрел схожим образом на Эрика Картмана, когда тот окончательно достал его своими детскими шуточками про пидоров и члены. Поднявшись из-за стола, Лео подходит вплотную и кладёт узкие ладони на его плечи, решительно отталкивая Кенни к одному из книжных стеллажей. Наклонившись, Стотч призрачно улыбается кончиками губ. Его глаза светятся демоническим голубым огнём, это не сулит ничего хорошего. — Ты убил его, — с нескрываемым удовлетворением говорит Баттерс. — Для тебя, — кивком головы уточняет Кенни. — Или для себя? — Баттерс надавливает на его плечи, заставляя упереться спиной в книги и согнуть колени. — Не в большей степени. Просто совместил два дела. — Теперь врата рая закрыты для тебя. — Да. Мне плевать. Баттерс перехватывает инициативу первым. Он касается губ Кенни мягким целомудренным поцелуем, никак не соотносящимся со взглядом, и путается пальцами в его лохматых неприбранных волосах. Опустив руки на талию, Кенни прижимается теснее и не сразу понимает, что приглушённый стон наслаждения исходит от него самого. Баттерс целует медленно, чувственно. «Спасибо, что позаботился» — в верхнюю губу. «Никогда не оставляй меня» — в нижнюю. «Мы нужны друг другу» — язык осторожно касается языка Кенни, сплетаясь с ним. «Пообещай, что мой» — Баттерс углубляет поцелуй. Кенни кажется, что он на пути к самому быстрому и внезапному оргазму в своей жизни, но Баттерс убирает ногу, которую предусмотрительно всунул между его, и делает шаг назад. — У нас ещё будет время, — приводя дыхание в норму, обьясняет он, — у меня есть кое-что важное для тебя. — Важнее, чем моё недовольство от невозможности кончить? — жалостно вздыхает Кенни, получая в ответ строгий взгляд и мягкую улыбку. Вернувшись за стол, Баттерс уверенным движением распахивает книгу и, помедлив, пододвигает её на противоположный край. Наклонившись, Кенни послушно изучает пожелтевшие хрупкие страницы. Они испещрены мелкими непонятными символами, поэтому Кенни при всём желании не может уловить нить мысли и осознать, чего от него ждут. — Баттеркап, я английский-то с переменным успехом знаю, а ты мне… — он не доводит мысль до конца, качая головой. — Кен, — Стотч накрывает его руку своей, — здесь сказано, как снять твоё проклятье. Моргнув, Кенни наклоняется и вглядывается в книгу, однако ситуация — надо же! — понятней не становится. Он трёт глаза, вопреки законам ада чувствуя себя смертельно уставшим и вымотанным, как шкурка апельсина после свежевыжатого сока. Баттерс не отводит глаз, терпеливо выжидая, когда он будет готов продолжить воспринимать информацию. Кенни берет тайм-аут ещё на несколько минут. — Окей, продолжай, — внутренне приготовившись к худшему, разрешает он. Баттерс заходит издалека: — Это очень древний язык. В аду почти никто им не пользуется, потому что не помнит. Всё это время я не мог сидеть спокойно — искал информацию о твоём проклятье. Дэмиен помог мне выйти на эту книгу, после чего мы с Пипом сумели частично перевести нужную главу… — Итак? — подталкивает Кенни, предчувствуя самый важный момент. — Перевод не точный, но суть такая: чтобы снять проклятье, тебе нужно умереть… — Баттерс набирает в лёгкие побольше воздуха и вздёргивает подбородок, насильно проталкивая слова из горла: — тебе нужно умирать каждый день в течение примерно трёх лет. — О, — глубокомысленно отвечает Кенни. Его глаза в ужасе распахиваются, а пальцы непроизвольно начинают отбивать ритм по гладкой поверхности стола. Он словно в замедленной съёмке наблюдает, как Баттерс перехватывает его руку и решительно переплетает их пальцы, прерывая нервный тик. — Тебе нужно время, — Стотч тянет на себя и заключает в крепкие доверительные объятия. Кенни кладёт руки на разрезы лопаток, комкая ткань кофты, и устраивает подбородок на плече, носом утыкаясь в шею. Баттерс, как и всё в аду, пахнет гарью, горечью и смертью. Кенни бы всё отдал, чтобы пропитаться этим запахом и остаться с ним навсегда, но для этого надо умереть немыслимое — даже для его богатого опыта — количество раз. Безысходность собственного положения вгоняет в глухую беспросветную тоску. Он с глубокого детства привык оставаться со своим проклятьем один на один и стойко сносить удары судьбы. Кенни нервно вздыхает, подавляя спазм рыдания. Он сломлен. Первый раз в своей ёбаной (не)жизни. Легко мечтать о разгадке существования и невыразимо тяжело принять её реалии. — Ты ведь дождёшься меня? — приглушённо спрашивает Кенни. Баттерс обнимает его лицо ладонями и, закрыв глаза, соединяет их лбы: — Ты знаешь, я ждал тебя с восьми, подожду и теперь, — понижает голос до шепота: — тем более вечный ад намного ближе, чем тебе кажется…

***

Южный Парк, этот потасканный ненавистный город, красив исключительно в лучах уходящего солнца. Закат окрашивает небо в кроваво-жёлтые тона, будто сумасшедший художник, привыкший рисовать смерть и боль, случайно путает баночки и мажет чем-то светлым и радостным. Небо сливается со спокойной чистой водой, становясь её продолжением. Почему озеро до сих пор не замёрзло? Подавшись к солнцу, желая урвать крупицы тепла, Кенни вытягивает ноги и щурится. Свет болезненно режет слезящиеся глаза. Жёлтый перестаёт навевать приятные ассоциации, когда Кенни думает, что закат — это кровь. Небо вспороли ножом и не дали закрыть рану. К горлу подкатывает тошнота. Последние месяцы он чувствует себя откровенно дерьмово. Часто болит голова, ломит тело и выворачивает конечности. Кенни задумчивый и печальный. По ночам он прокрадывается к Карен в комнату, сидит на краешке её кровати и долго смотрит в нежное юное лицо. Он чувствует себя стариком, который вот-вот покинет этот мир и желает урвать крупицы семейного тепла. Стэн первым идентифицирует его состояние как подступающую депрессию. Он говорит, что понимает, а ещё, что Кенни нужно отвлечься, возможно, найти постоянный источник секса и перестать убиваться по Баттерсу. Раздражаясь, Кенни отвечает ему встречным советом и просит оставить в покое. Передёрнув плечами, Стэн называет его неблагодарным говном и отходит к Кайлу. К сожалению, Кенни не перестаёт ловить его обеспокоенные взгляды, обещающие новую мозговую ёблю. Кенни хочется встряхнуть Марша и приказать ему заняться собой и своими тупыми отношениями с Венди Тестабургер. Он хочет в одиночестве принять безнадёжный факт собственного существования. С ума сойти. Три года подыхать каждый грёбаный день, чтобы однажды обрести «покой». Друзья начнут стареть и умирать, люди истреблять друг друга, ледники таять, а он так и останется печальным и бессмертным. Кенни тошно от мысли, что он может застать уход Карен и Кевина. Не то чтобы со старшим братом они особенно близки, но последний год Кевин начал исправляться: бросил курить траву и нашёл постоянную работу. Теперь он помогает Кенни и — о чудо — переживает за Карен. Сложно сказать, что подтолкнуло его на перемены, но происходящее не может не радовать. Кенни желает брату и сестре только самого лучшего и счастливого, раз он сам навсегда этого лишён. Прикрыв глаза и склонив голову к плечу, Кенни впадает в сонный транс. Солнце почти село, прохладный ветер забирается под тонкую парку и колет тело. Здоровье у него, конечно, всегда было как у слона, но внезапно заболеть и мучительно сдохнуть от какой-нибудь пневмонии — как нехер делать для Кенни МакКормика. В этом мире его едва ли можно чем-то удивить. Заслышав неподалёку приглушённые шаркающие шаги, Кенни лениво приходит в себя и оборачивается, приоткрывая один глаз. На статично-непроницаемом лице Крэйга Такера как всегда невозможно различить ни единой эмоции. Подцепив кончиком носка валяющийся пластиковый стаканчик, Крэйг пинает его в сторону заледеневшего берега. Сунув покрасневшие руки в карманах куртки, он падает на другую сторону скамьи и закуривает. Кенни завистливо смотрит на ядовитый дым, выходящий из его рта. Вздохнув, Крэйг протягивает ему начатую пачку, и Кенни, жадничая, вытягивает сразу две сигареты. — Невиданная щедрость, — язвит Кенни, с наслаждением прикуривая. — Не привыкай. Это первый и последний раз, — скучающе отвечает Крэйг, демонстративно утыкаясь в телефон. Какого чёрта он вообще подсел? Кенни никогда не был неудержимым болтуном, но почему-то сейчас тянет пообщаться с одноклассником. А Крэйг? Кенни заглядывает ему в телефон. Крэйг рубится в какую-то игру с разноцветными шариками. Кенни фыркает себе под нос. На самом деле, Крэйг Такер лишь старается выглядить крутым. И у него получается. Подтянутое тело, длинные ноги, одежда, выгодно подчеркивающая его достоинства, и непоколебимый похуизм во взгляде. Крэйг всем своим видом небрежно сплёвывает что-то вроде «можешь не пытаться, мне до лампочки». И это охренеть как привлекает девчонок, которые знают, что он пропащий гомик, и от этого млеют ещё больше, периодически пытаясь вернуть его на «путь истинный». Необъяснимая магия Крэйга Такера. Докурив, Кенни выбрасывает бычок, без интереса изучая каменное лицо Такера. На щеке у него несколько царапин и разбита губа. И когда только успел? Кенни сто лет не видел, чтобы Крэйг с кем-то дрался. На претензии и подколы он отвечает неизменным средним пальцем и полным равнодушием во взгляде, убивающим весь боевой настрой. Полная противоположность нервному дёрганному Твику. Для справедливости стоит отметить, что столько лет продолжительных отношений утихомирили кофейного одноклассника. По крайней мере, он перестал вздрагивать от шорохов и вставлять через каждое слово странные междометия. Поймав его взгляд, Крэйг усмехается и подушечками пальцев касается травмированной губы. Кенни думает, что не дождётся реакции, но Такер передёргивает плечами и поясняет: — Поругались с Твиком. В последнее время у нас… некоторые сложности. — Как интересно ты охарактеризовал ваш скандальный разрыв. Школа до сих пор на ушах стоит, — фыркает Кенни. Ему до конца не верится, что возможно состоять в длительных отношениях с десяти лет, но одноклассники блядское тому подтверждение. Почему-то Кенни искренне жаль поссорившихся придурков. Они не заслуживают никого, кроме друг друга. Крэйг мимолётно хмурится, но его лицо быстро разглаживается: — Мы помиримся. Всё будет круто, — с непробиваемой уверенностью говорит он, смотря на водную гладь. — Не сомневаюсь, — отвечает Кенни, пытаясь согреть тёплым дыханием околевшие руки. А вот если бы рядом сидел Баттерс… он всегда брал руки Кенни в свои — небольшие и сухие, и сжимал, пока пальцы не становились тёплыми. Воспоминания вызывают лёгкую усмешку, и под взглядом одноклассника Кенни чувствует себя идиотом, улыбающимся самому себе. — Что насчёт тебя? — непривычно миролюбиво спрашивает Крэйг. — Меня? — Твоих отношений. Будешь искать кого-то ещё? Прошло достаточно времени для этого, — он говорит спокойно: без флёра жалости, сопереживания и ностальгии по временам, когда Стотч ещё учился вместе с ними. Сухая констатация фактов: минуло время скорби, пора идти дальше. Кенни чувствует прилив уважения. За столько месяцев он устал от наигранного сочувствуя. Этим грешили даже его друзья, кроме, пожалуй, Картмана. Жиртрест если и скучал, то из соображений собственной выгоды: Баттерс был единственным, кто мог искренне посочувствовать его бредовым проблемам и протянуть руку помощи, когда остальные брезгливо кривили лицо. — Не думаю, что мне это нужно, — спустя время говорит Кенни. Кажется, Крэйг уже и не надеялся дождаться ответа. Он недоумённо вздёргивает бровь: — Только не говори, что смерть Баттерса сделала тебя импотентом. Усмехнувшись под нос, Кенни обхватывает Крэйга за шею и притягивает к себе. От одноклассника пахнет куревом, одеколоном и кофе. Он вяло отбивается, ударяя Кенни в бок, и оттягивает его отросшие волосы, зажимая их между пальцами: — Значит, не хочешь другого? Парни засмеют тебя. — А ты? — Я? — Засмеёшь? Крэйг презрительно фыркает, опаляя его ухо горячим воздухом со смесью табака и мятной жвачки: — Я — нет. Ты меня бесишь, но я понимаю твои чувства, потому что тоже, как идиот, оказался однолюбом. — Тупо, — качает головой Кенни. — Возможно. Но я не могу с этим ничего поделать. Как и ты. Это однозначно самый длинный разговор с Крэйгом Такером за всю его грёбанную жизнь. Кенни позволяет неслышному вздоху сорваться с губ и на мгновение откинуть голову на костлявое плечо, пока Такер не начинает ворчать и толкаться. Кенни чувствует себя до странного умиротворённым. Решение принято. Какое-то время он продолжит плыть по течению, надеясь, что оно не вынесет его к Ниагарскому водопаду. Иногда полезно положиться на удачу, пусть её у Кенни отродясь не было. В жизни ему повезло лишь однажды, но судьба быстро расставила всё на свои места и забрала у него Баттерса Стотча.

***

На полпути к дому погода ощутимо ухудшается. Кенни сильнее зарывается в ворот парки и морщится, нервно облизывая обветренные губы. Ласковое солнце скрылось за горизонтом, теперь холодные потоки норовят содрать кожу с лица и пробить до костей. Кенни ускоряет шаг. Он получил обеспокоенное сообщение, в котором младшая сестра попросила его как можно скорее вернуться домой. Она уже делала так раньше, когда не чувствовала себя в безопасности рядом с родителями. Обычно её пугали крики, звон бутылок и гогот товарищей отца, устраивающих наркотический притон в неблагополучном доме на окраине. В такие дни Кенни забирал Карен к себе в комнату. Это единственное помещение, на котором, по просьбе младших, Кевин несколько лет назад с неохотой поставил кривенький, но надёжный замок. В присутствии брата Карен успокаивалась и, несмотря на шум, быстро засыпала у него на коленях, обёрнутая слоями дырявых покрывал и одеял. Телефон вибрирует, заставляя Кенни вздрогнуть и холодными покрасневшими пальцами вытянуть потрёпанный смартфон. Пробежавшись глазами по нескольким строчкам, переполненных паникой и ужасом, Кенни переходит на бег. Панические мысли, сменяя друг друга, проносятся в его голове. Карен в опасности. И не только она. Последнее, о чём переживает Кенни в этой жизни — благополучие отца-алкоголика, но сообщения Карен выбивает из колеи даже его. Его мать, конечно, всегда была не в себе. Её нервы, расшатанные травой, дешевым пивом и бесконечными скандалами с ненавистным мужем сделали своё дело. Иногда Кенни видел, как она хватается за волосы, падает на колени и кричит в пустоту. Вскоре её голос срывается, она хрипит и болезненно стонет, пока не получает от мужа ногой в живот, закреплённое агрессивным «заткнись, тварь, детей разбудишь». Ему плевать, что дети не спят, что дети в деталях слышали грязные стоны, потом очередной скандал и, наконец, хлопки побоев. Сокращая путь, Кенни выругивается, зацепившись джинсами за острие забора. Выпутавшись, он со всей злостью мира смотрит на медленно расходящуюся по светлой ткани кровь. Неудивительно, если только что он подцепил очередную заразу и через несколько дней помрёт от заражения крови. Сплюнув, Кенни втягивает носом воздух и припускает дальше. Он в рекордные сроки достигает захламлённого двора, перепрыгивая мусор. На мгновение он подвисает, заметив нескольких бомжей, расчленяющих местную дворнягу. Зрелище вызывает приступ тошноты, становится не по себе. Влетая в дом, Кенни представляет, как вручит бездомным бутылку самого дешёвого алкоголя, в котором щедро разведёт крысиный яд. У него нет времени думать, насколько жестоким и циничным он успел стать. — Кенни! — сестрёнка бросается ему в объятия, пробуждая неприятное чувство дежавю. Так было вечность назад. В месяц, когда умер Баттерс, и в день, когда отец ударил самого Кенни головой об стену и отправил в ад. Иногда Кенни в кошмарах видит искаженное ужасом лицо Стюарта МакКормика. Чаще он видит лишь подкатывающиеся глаза Стивена Стотча, раненым животным бьющегося в его руках. — Карен, милая, что случилось? — Кенни кладёт ладонь на её затылок и прижимает к себе. Сестрёнка утыкается лбом в его плечо. Её хрупкое тело бьёт мелкая дрожь. — В комнате родителей… мама… — она всхлипывает и отчаянно вскидывает голову. Покрасневшие глаза в ужасе распахнуты, лицо расчерчено дорожками слёз. Кенни физически больно смотреть, как Карен проглатывает комок и до крови прикусывает нижнюю губу. — Что с мамой, Карен? — Она… боже, Кенни, отец принёс что-то, они с мамой укололись, и она… — девочка трясёт головой, слова теряются в рыдании, — она сказала, что знает про его измену. — Измену? — поражённо переспрашивает Кенни, не в силах поверить в происходящее. Когда-то его отец был симпатичным и смазливым — в конце концов, в кого сам Кенни? — теперь он жалкий, обрюзгший и мерзкий. Какая женщина, кроме отчаявшейся Кэрол МакКормик, посмотрит на него по собственному желанию? Карен часто кивает, и Кенни приходится обнять её крепче, чтобы прекратить дрожь. Его маленькая добрая сестрёнка… какой ужас ей не посчастливилось увидеть? — Я не знаю, кто она, но после своих слов мама словно обезумела! Она схватила нож и начала бить-бить-бить! Она била папу, пока… — Карен зажимает рот ладонью, не в силах продолжать. Осторожно разжав объятия, Кенни осторожно ведёт сестру в свою комнату, садит на кровать и медленно, разжёвывая каждое слово, просит дождаться его здесь. — Ты пойдёшь… к ним? — заикаясь, спрашивает сестра. Кенни утвердительно кивает. Он смеряет сжавшуюся зарёванную девочку болезненным любящим взглядом и с щемящей тоской целует её в макушку. — Пообещай, что не выйдешь из комнаты. Что бы ты ни услышала, — сжимая её маленькие ладони, серьёзно говорит Кенни. Не осознавая до конца, что происходит, Карен кивает, расфокусированно смотря в его лицо. Она слегка качает головой, словно пытается договориться сама с собой, и тихо спрашивает: — Ты ведь вернёшься за мной? — Обязательно, принцесса, — изобразив улыбку, Кенни не оборачиваясь выходит из комнаты. В спальню родителей он проскальзывает через приоткрытую дверь. Дырявые шторы задёрнуты, комната погружена в полумрак. Кенни с трудом подавляет крик, ограничившись судорожным вздохом. Просто пиздец. Руки его матери по локоть в крови. Она сидит перед трупом мужа, с которым прожила множество несчастных лет, и бездумно бьёт его тупым ножом в область груди. Кенни делает медленный шаг вперёд и приглядывается. Назвать грудью это месиво из крови, внутренностей и костей язык не повернётся. В сыром застоявшемся воздухе стоит резкий запах гнили, разворошенных органов и экскрементов. Впрочем, ничего удивительно, в своём психозе мать успешно вспорола не только грудь, но и кишечный тракт. Уловив посторонний звук, женщина неторопливо оборачивается. Её жидкие волосы растрёпаны, а на лице замерло выражение абсолютного умиротворения. Кенни не знает, чего в общей картине больше: влияния наркотиков или тяжёлого, накопленного годами желания. Кажется, его мать только что собственными руками убила его отца, и Кенни абсолютно не понимает, почему продолжает оставаться спокойным. — Сын, — Кэрол выпускает из ослабевших пальцев нож, который с противным чавкающим звуком застревает внутри тела, — я узнала, что он изменяет мне с очередной проезжей шлюхой. Прости меня, Кенни. Я должна была быть лучшей матерью. — Мам, давай ты успокоишься, окей? — в мирном жесте приподняв руки, говорит Кенни. Его взгляд судорожно прыгает от отрешенного лица матери к распотрошенному телу отца. Семья МакКормиков всегда была очередным грязным пятном этого сраного города, но такого завершения не ожидал никто. Что теперь будет с Карен? Как она сможет жить после того, что увидела? Как информацию о том, что на него теперь ложится ответственность за двух людей, воспримет Кевин, который едва встал на ноги после своего совершеннолетия? Неужели проклятая Кэрол не могла подождать, пока они вырастут и свалят из дома?! Кенни сжимает кулаки. Он не должен позволять злости затопить себя. Он должен придумать, как действовать дальше. В его голове с холодным расчётом проносятся нерешенные вопросы: как долго удастся скрывать смерть отца, где спрятать тело, какое алиби придумать для матери и что сказать Карен. — Кенни, милый, — она никогда не называла его так, — принеси маме воды? На негнущихся ногах Кенни выходит из спальни, бредёт на кухню, стараясь игнорировать тошноту от прилива относительно свежего воздуха, и возвращается в комнату. Стакан с оглушительным звоном падает на пол, вода заливает кроссовки и низ джинсов. Его тупорылая сука-мать лежит рядом с трупом своего мужа, а из её живота торчит рукоятка того самого ножа. Вот теперь Кенни окончательно теряет связь с реальностью. Какого шансы, что его мать по-прежнему жива? — К-кенни? Он вздрагивает на звук собственного имени. Господи, Карен… неужели ты не могла остаться в комнате, как обещала? Резко вытолкнув сестру, Кенни захлопывает дверь. Он слышит, как девочка скребётся и плачет с обратной стороны. Сердце сжимается от невыразимой боли, словно это ему вонзили лезвие. Подойдя к телу, он надавливает, тем самым всаживая нож глубже, и ведёт вверх, вспарывая родную мать, словно свинью на забое. По крайней мере, у него появился план, как сберечь Карен от увиденного, как позволить ей жить дальше без калечащих воспоминаниями о трупах собственных родителей. Закончив с матерью, Кенни механически обтирает руки об джинсы, лишь сильнее размазывая кровь. Переведя дух, он подходит к тумбочке отца и без труда находит запрятанный между мусором и окурками пистолет. К облегчению Кенни, он оказывается заряжен. Приставив дуло к виску, он дрожащими пальцами набирает полицию и, услышав голос диспетчера, диктует адрес: — Двойное убийство. Кэрол МакКормик прикончила своего мужа и убила себя. В доме осталась их четырнадцатилетняя дочь, — Кенни сбрасывает вызов: — а ещё труп их сына… Нажимает на курок. Смерть наступает мгновенно. Редкий случай, когда Кенни не чувствует боли. Он обожает умирать, не осознавая происходящее. Один выстрел — его больше нет. Он думает, что однозначно запомнит этот вариант.

***

Распахнув глаза, Кенни морщится. Кажется, будто он чувствует, как потоки сухого ветра и острой каменной стружки облизывают лицо. Кенни натягивает капюшон парки и автоматически прикасается к виску. Его волосы по-прежнему растрёпанные и жесткие, они прикрывают странную выпуклость на черепе. Почему она осталась? Сколько Кенни себя помнит, он раз за разом попадал в ад полностью восстановленным и здоровым. Что могло измениться? Нервозность пробегается по позвоночнику, тугим комком скатываясь к низу живота. По неясной причине ад, который успел стать для него вторым домом, вызывает нерациональное чувство тревоги. Кенни обнимает себя за плечи, подавляя дрожь, и злится сам на себя. После всего, что было, он не должен выглядеть настолько жалким и потерянным. Он знает это место, как свои пять пальцев, у него есть преимущество! Вздёрнув подбородок, Кенни оглядывается. Количество вопросов возрастает в геометрической прогрессии. — Мы в аду, парень. Оказывается, он существует, — горько ухмыляется грешник. Его лицо разрезает уродливый шрам, натягивающийся каждый раз, когда мужчина размыкает губы. — Я не должен быть здесь, — качает головой Кенни. — Многие так думали. Я тоже, — грешник вздыхает и обводит бессмысленным рыбьим взглядом своё окружение. — Я надеялся, что чудес, рая или ада не существует, и вот я здесь. Стрёмное дерьмо. Кенни не отвечает. Лишь стискивает зубы и, расталкивая ожидающие своей очереди души, пробивается к демону. Он склоняет голову, с облегчением узнавая «парня», к которому подходил по поводу Стивена Стотча. Демон помнит и знает его, а значит, сможет разъяснить, какие блядские сбои сотрясли ад, и почему вместо привычных локаций Кенни вдруг оказался в толпе грешников. Его бессмысленно распределять в котёл, проклятье это знает и стабильно выкидывает его дальше обязательно унылого этапа. — Порядок в очереди, — приказывает демон, и его голос достигает ушей каждого из грешников. Не отрываясь от списка, он обращается к Кенни: — парень, вернись на своё место. У нас с дисциплиной строго. — О, я знаю, — раздражаясь от непонимания, сверкает глазами Кенни. Демон реагирует на смутно знакомый голос. Мёртвыми красными глазами вперивается в чужое лицо, проводя стандартную процедуру считывания грехов. Кенни знает о ней лишь потому, что помнит, как десятилетний Дэмиен развлекался, пугая новоприбывших грешников глазами, заполненными огнём, а потом перечислял Кенни их «земные заслуги». По словам Дэмиена, смотря на очередную обреченную душу, демоны могут в два счёта определить, насколько кровожадными были проступки и в какой котёл определить несчастного. — Твоё личное дело потрясает, — наконец произносит демон. — Убийство, самоубийство, а по мелочи похоть, зависть, гнев, зависимости на любой вкус… Кенни прерывает его небрежным взмахом руки: — Чувак, меня это не интересует. Может быть ты просто пояснишь, какого хера я делаю здесь? Если бы у демона были брови — о, Кенни уверен — они бы вздёрнулись до теоретически возможных волос. Существо лишь издаёт неопределённый звук, напоминающий хмыкание, и почти дружелюбно отпихивает Кенни, чтобы заняться очередным маньяком. — Эй! — он супится и трёт плечо. Всё, что хочет Кенни — получить ответ, но, видимо, для бесячих демонов это слишком много. — Поговори с боссом, — советует тот, равнодушно возвращаясь к работе, и негромко говорит в спину: — всё равно даже сейчас ты на особых условиях. Кенни еле сдерживается, чтобы не обернуться и не показать язык. Вместо этого он обходит демонов, неторопливо выполняющих свою работу, и широкими шагами идёт в привычном направлении, надеясь застать Дэмиена за ненавистной рутиной из документов, переговоров и тяжёлых вздохов. Так или иначе, Кенни планирует разузнать, почему он, спустя столько лет, впервые попал в толпу грешников. День был насыщен событиями даже для искушённого вечным пиздецом Кенни МакКормика. Ожидания не оправдываются: Дэмиена с рабочего места как ветром сдуло. Бумажки небрежно раскиданы, а недопитый кофе давно остыл. Раздосадованно качнув головой, Кенни на автомате прячет руки в карманы и бредёт в библиотеку. В последние разы он находил Баттерса либо там, либо на его новой официальной работе. Кенни довольно щурится, вспоминая Баттерса, держащего в руках плётку. Она вспыхивает огнём и бьёт током каждый раз, когда замахиваешься, чтобы ударить грешника. Раньше Кенни не задумывался, почему крики страданий, пронизывающие до костей, ни разу не беспокоили его, не стояли в ушах и не вызывали нервную дрожь. Стоило раньше осознать, насколько это место подходит для него. Даже беря в расчёт безграничную фантазию, Кенни с трудом представляет себя белым и пушистым, медитирущим на небесах, а вот размахивающим плетью и протирающим салфеткой гигантские рога — вполне. Раньше подобные перспективы привели бы его в ужас, теперь Кенни сардонически ухмыляется и думает, что это стоит того, чтобы снять злоебучее проклятье. Он всё ещё с трудом понимает, каково это, умирать тысячу дней подряд, но, видит Сатана, он готов начать пытаться, даже если это займёт больше трёх лет. В конце концов, жизнь длинная, а в его случае вовсе бесконечная. Настроение стремительно ползёт в гору. Приоткрыв тяжёлую дверь библиотеки, Кенни проскальзывает внутрь. Баттерс из раза в раз предпочитает особенный угол, запрятанный среди книжных стеллажей, и выбирает один-единственный стол. Кроме него и Пипа здесь едва ли кто бывает. Кенни не знает, чья теперь обязанность следить за порядком, но из раза в раз в библиотеке чисто и прибрано. Кенни надеется однажды встретить здесь занятого Сатану, любовно протирающего полки, чтобы подтвердить свою теорию о любви владыки страданий к книгам. На секунду Кенни хмурится, заметив, что стол пустует, но почти сразу его лицо разглаживается. Баттерс выходит из-за угла, прижимая к груди очередное толстенное издание, обёрнутое в тёмно-красную обложку. — Баттеркап! — окликает Кенни. — К-кенни? — Баттерс кладёт книгу на стол и нервно одёргивает кофту, отводя глаза. Его поза скована, а лицо искажено в гримасе волнения с налётом ужаса. Кажется, Кенни сто лет не видел Стотча настолько взволнованным. В конце концов, успокаивает себя Кенни, что могло произойти в аду? Тут тоже существует определённая бытовуха, в которую Баттерс успешно погрузился. Успокоив себя, Кенни подходит ближе и эмоционально всплёскивает руками: — Ты не поверишь, что сегодня произошло! Я, конечно, разного повидал, но такое… — Кенни, мне нужно тебе кое-что сказать… — Так вот, сегодня я убил свою мать, представляешь! Пальцы, которыми Баттерс успел стиснуть край его парки, разжимаются задеревенело, как у шарнирной куклы. Он смотрит глазами, полными неподдельного ужаса, и медленно проводит кончиком языка по бескровным губам. С его лица сошла вся краска, а челюсти сжались, будто Баттерс из последних сил сдерживал крик. Кенни протягивает руку и осторожно кладёт ладонь на бледную впалую щёку. — Я убил её, потому что хотел защитить Карен от того пиздеца, что она увидела. Больше у нас нет родителей, и я должен был… что-то сделать. Баттерс кладёт ладонь поверх его руки и еле слышно вздыхает. Его глаза, ставшие почти прозрачными, обречённо прикрываются. Положив другую руку на шею Кенни, он несильно сдавливает кожу и притягивает к себе. Кенни охает и, спасаясь от падения, опускает руки на его талию, мимолётно проводя по спине. Их лбы прижимаются друг к другу. Кенни решает тоже закрыть глаза. Предчувствие надвигающегося дерьма воет во все сирены. Всё, что Кенни может сделать — продолжать оставаться сильным до самого конца. Вне зависимости от того, что сейчас скажет Баттерс. Возможно, это разобьёт его сердце для того, чтобы собрать заново. — Твоё проклятье, — Баттерс вжимается в его лоб, — ты должен знать, что мы с Пипом ошиблись. Мы запутались в хронологии и перевели не тот случай… — Кенни кажется, что земля уходит у него из-под ног. Баттерс продолжает: — прости меня, они похожи и были рядом… оба про бессмертие. Только у тебя… твоё проклятье связано с родителями. Изначально прокляли миссис МакКормик, но из-за того, что она оказалась беременной, проклятье почти полностью перешло на тебя. — Что это значит? — Это значит, что оно действует, пока жива твоя мать. Кенни отстраняется как громом поражённый. Он прислоняется поясницей к столу и тянет руку, чтобы пальцами коснуться виска. Выпуклость от пули по-прежнему запрятана между волосами. На периферии сознания Кенни радуется, что смерть подарила ему хотя бы не дырку в башке. Теперь всё становится на свои места. И его «отличительный знак» от пистолета, и его почётное место среди грешников. Он умер. Первый раз навсегда и не подозревая об этом. Всё-таки вселенная его действительно ненавидит. — Ты знал, что такое произойдёт? Баттерс неопределённо передёргивает плечами и уточняет: — Что твоя мать может умереть? Я не думал, что это наступит так скоро. — Когда ты планировал рассказать мне? — Сразу, как ты придёшь снова, — честно отвечает Баттерс, — я узнал обо всём недавно. Кенни издаёт приглушённый рык и трёт переносицу. Итак, выводы из происходящего: он, его отец и мать мертвы. Карен осталась на попечительстве Кевина, который едва-едва встал на путь исправления. Нет, Кенни, конечно, хотел в ад, но он точно не ожидал, что желание сбудется настолько молниеносно. Он не успел попрощаться с сестрой, врезать Картману, поспорить с Кайлом и поиграть в хоккей со Стэном! Он точно не хотел, чтобы его жизнь оборвалась рядом с трупами ненавистных предков. По крайней мере, мысленно усмехается Кенни, смерть не была ничтожной, как почти всегда до этого. — Эй, — Баттерс кладёт руку ему на плечо, возвращая в пустынную библиотеку с высокими потолками, — что ты чувствуешь? Прислушавшись к себе, Кенни незримо улыбается: — Облегчение. Теперь я навсегда с тобой. Мне не нужно переживать о проклятье и будущем. Больше ничего не имеет значения, кроме… — Она будет в порядке, — вклинивается Баттерс, — Дэмиен говорил, что планирует подняться на землю, — Кенни вздёргивает бровь, ожидая пояснений: — кажется, ему захотелось поиздеваться над людьми. Я имею в виду, что ты можешь попроситься с ним. Думаю, он разрешит посмотреть на Карен издалека. Кенни печально усмехается. В его положении даже такое предложение будет невероятно щедрым шансом. Сердце ноет и болит, но Кенни надеется, что Карен забыла о том, что когда-то у неё было два старших брата. Учитывая, как работает проклятье и шуточки судьбы, Кенни не удивится, если со смертью всё его существование благополучно сошло на нет. Он не хочет, чтобы младшая сестрёнка плакала по ночам, а друзья из пресловутого чувства долга таскались на кладбище, вспоминая о старом друге, безумный суицид которого отныне не забудет никто из них. Ладно, если кто и заслуживает помнить — Эрик-мать-его-Картман. Пусть помучается первые пару дней. Даже он не всегда такая скотина, каким хочет выглядеть. — Спасибо, Баттеркап, — негромко говорит Кенни, ощущая невесомое прикосновение губ к своему повреждённому виску, — думаешь, Дэмиен не опрокинет меня с работой? — Ему нужен персонал. Грешников становится всё больше, тяжело справляться, — обнадёживает Стотч. Благодарно кивнув, Кенни оборачивается, направляясь к выходу из библиотеки. Баттерс следует за ним по пятам. Кенни глубоко в своих мыслях, поэтому не ощущает затылком нескрываемой победоносной улыбки, прорезавшейся на чужих губах. Ему необязательно знать, что Баттерс давно знал об ошибках перевода, ему необязательно знать, что всё могло сложиться по-другому. Кенни МакКормик в аду навсегда, и это всё, что нужно Баттерсу Стотчу.