Твои грехи не искупит даже смерть

      Кирилла грубо хватают за отросшие крашенные пряди и с размаху, смакуя его боль, словно дорогое вино, бьют в живот. Юноша хрипит, давится, а в глазах поблескивают слезы.       — Что тебе нужно? Деньги?! Пожалуйста, мой отец даст тебе сколько захочешь! Только пожалуйста… — начинает было Гречкин своим дрожащим от ужаса голосом, как его тут же обрывает тот, чьё лицо было скрыто под жуткой маской средневекового чумного доктора.       — Мне не нужны подачки ни от тебя, ни от твоего паршивого отца. А сейчас закрой пасть, и делай то, что я велю, — незнакомец выпрямляется во весь рост и стаскивает маску — черт бы её побрал, жарко.       Кирилл, дрожа, отползает в угол комнаты, стараясь не смотреть. Нет, ему безумно хотелось увидеть, кто же скрывался под этой маской — но страх был сильнее. Воображение юноши рисовало взрослого, грозного мужчину, наверное, лет тридцати пяти. Крепкого, сильного, способного одним ударом снести челюсть. Что ж, у страха глаза велики.       — Чего дрожишь? Страшно? — усмехается, — правильно, Кирилл, правильно. А представь, каково было той бедной девочке? Хотя она, наверное, даже испугаться не успела. А что ты скажешь об остальных? Ведь наверняка ты не только тут вышел из воды сухим.       Кирилл задыхается от накатившей волны паники и стыда. Хочет возразить, но понимает — мужчина говорит правду. Оттого становится невыносимо тошно. Не хочется верить, что пришло время расплаты за свои проступки. Поэтому юноша лишь смаргивает слезы, рвано выдыхая. По-прежнему смотрит в пол, боясь встретиться взглядом со смертью.       — Ты теперь… Убьёшь меня?.. — все, что он может из себя выдавить без всхлипов.       — Подумаю, если сделаешь то, что я прикажу, — мужчина подходит ближе, отчего Кирилл плотно вжимается в стену, машинально закрывая побелевшее, словно мел лицо руками.       Слышится лязг ширинки. В спутанном сознании парня — полная каша, и он никак не может понять, что незнакомец хочет от него. А может, просто не хочет этого принять.       — Открывай свой грязный рот и соси. Дернешься или попробуешь укусить — прострелю тебе череп не задумываясь, — в лоб мажора утыкается ствол. Металл неприятно леденит кожу.       Холодными, дрожащими пальцами Кирилл касается члена. Он и не думает возражать — о чести и достоинстве не слышал с роду, но за свою жалкую жизнь хватается изо всех сил. Гречкин готов на все, только бы, господи, пожалуйста, ему не прострелили голову. Руки не слушаются, пальцы ломит, голова бешено гудит. Сделаешь что-то не так — и твой мозг тут же окажется размазанным по стене.       — Быстрее, я не на представление смотреть пришёл. Бери в рот, твою мать, — мужчина хватает юношу за волосы и притягивает.       Тот всхлипывает, глотает слезы, но повинуется. Медленно, боязливо открывает рот и высовывает язык. Совсем как шлюха. Аккуратно, боясь задеть зубами, проходится по стволу. Берет лишь на треть. Кириллу хочется поднять глаза, увидеть лицо мучителя: что он сейчас испытывает? Извращенное удовлетворение? А Доктору, надо признать, нравится этот цирк — как некогда самоуверенный мальчишка корчится перед ним на полу, неуверенно, словно малолетняя девчонка-девственница хватается за член, задыхаясь рыданиями. Он чувствует заслуженное садистское наслаждение. Но мужчине надоедает ждать — он грубо толкается, выбивая из юноши задушенный стон. Он давится, а по щекам градом текут слезы. Чувствуя, как чужая рука тянет его за волосы, Кирилл чуть отстраняется, чтобы потом снова взять полностью. Под аккомпанемент собственных всхлипов и стонов сосёт, неосознанно хватаясь свободной рукой за штаны Доктора. Вдруг мальчишку резко отдергивают, и он чувствует горячие капли на своём лице.       — Я… Я сделал, что ты просил… Пожалуйста, отпусти, — хнычет он, стирая сперму рукавом.       — Разве я давал швали слово? Поднимайся.       В глазах плывёт, глотку саднит. Гречкина вздергивают, а он только пошатывается — ноги, словно ватные. Доктор толкает его на стол, не забывая при этом приложить юношу головой — тот лишь тихо хрипит. Кирилл не замечает, как с него спускают штаны, но ясно чувствует чужие жесткие ладони на своих бедрах. Скулит, еле слышно умоляет прекратить, стонет, что «я не чертов педик, я никогда таким не занимался, мне больно, я не хочу», но мужчине плевать. Он исполнит то, что задумал. Потому что может. Вообще, он может даже не выслушивать мольбы пацана, а просто прикончить его прямо сейчас. Но это не то: он хочет унизить, растоптать. Птица этого хочет.       Юноша срывается на крик, оторвавшись от стола, но оказывается снова впечатанным в холод стекла столешницы. Доктор входит грубо, властно, разрывая при этом мальчишку. Он стонет, плачет, воет в голос, сжимая заломленные за спину руки в кулаки. По бедрам текут тонкие струйки крови, а на столе растекаются лужицы слез, кричать уже почти не остается сил. Надежда одна: что этот псих — скорострел, и мучиться придется недолго. «Лишь бы не убил, лишь бы…»       Но поток его мыслей прерывают, резко укладывая на столешницу спиной. Нет, нет, нет, только не это. Кирилл изо всех сил зажмуривается — он не хочет, черт возьми, не хочет встречаться глазами с ним. Ни за что. Он, кажется, боялся этого почти так же, как и смерти. Вновь закрывает лицо руками, трясется, пытается отвернуться.       — Руки убери, живо. Хочу видеть твое мерзкое лицо, — Доктор отдергивает его руки, и Гречкин, не в силах больше сопротивляться, замирает. Он увидел, и это было намного страшнее.       Под маской скрывался юноша не намного старше его самого. С острыми чертами лица и длинными огненно-рыжими волосами. В обычной обстановке Кирилл, наверное, мог бы даже отметить его симпатичным, но сейчас он внушал лишь ужас. Возможно, дело было в его глазах: они будто бы светились хищным желтым огнем. Конечно, все это можно было списать на помутнение рассудка мажора. Разумеется, его глаза не могут светиться. Однако теперь Гречкин готов верить во что угодно. Даже в бога готов поверить и отчаянно молиться. Жаль, что уже поздно.       Доктор остервенело вбивается в безвольно разомлевшее под ним тело, стискивая бедра до синяков. Острыми коленями мальчишка непроизвольно впивается в его бока, а руки сами собой тянутся к его шее. Ударить в челюсть, или стиснуть шею и задушить? Но Кирилл не может, просто не находит в себе сил сделать что-либо. Поэтому лишь кладет руки на плечи мужчины. Этот жест не понятен даже ему самому — может, сделал это для опоры, а может, наконец захотел почувствовать хоть какой то физический контакт кроме члена в заднице. Он привык к девушкам, к их извивающимся телам, нежным, легким рукам и объятиям. Сам любил брать грубо, наматывая волосы на кулак, заставляя пошло прогнуться. А теперь оказался на их месте — также извивается и стонет, пока его дерут.       Наконец, Доктор кончает в него, после чего стаскивает со стола.       — На колени, — холодный спокойный голос режет наступившую тишину, — на колени и извиняйся. Надеюсь, не нужно объяснять, за что?       Кирилл с трудом поднимается, смотрит прямо в глаза мужчины. В его лице не меняется абсолютно ничего — тот же леденящий взгляд сверкающих глаз. Вновь утыкается взглядом в пол, не в силах больше смотреть на это лицо. И Гречкин извиняется. За все взятки и преступления. За все, что сходило ему с рук эти годы. Он извиняется, повторяет, словно мантру, пока в его лоб не утыкается уже знакомый холодный металл. Юноша с ужасом поднимает затравленный взгляд.       — Но ты же сказал, что подумаешь! Ты же сказал… что ты еще хочешь? Я тебе отсосал, даже дал себя выебать, гребаный извращенец… извинялся перед тобой на коленях! — Кирилл мечется в панике.       — Да, я сказал, что подумаю. И я пришел к выводу, что ты такая же мерзкая гниль, какой всегда был. Твои извинения ничего не стоят. Твои грехи не искупит даже смерть, — отрезает мужчина.       Звук выстрела еще несколько секунд отдается звоном в его ушах.