Новая жизнь

Комната, в которой держали Тодзи, была небольшой и почти пустой: простая кровать возле окна, стол, стул и пара полок, на которых стояла единственная высушенная икебана. Еще на одной из стен висело вышитое панно с журавлями. Больше в этой комнате не было ничего. Тонкие, но прочные решетки на окне и дверь, которая, конечно же, оказалась заперта, — Тодзи проверил, едва смог встать с кровати. На двери еще и написано что-то было — странной светящейся краской. Тодзи словно током ударило, когда он попробовал ее коснуться. Он инстинктивно отпрянул, хотя больно почти не было — так, легкий укус, ничто по сравнению с той режущей болью, которая накрывала его время от времени, заставляя корчиться на постели и без голоса выть в подушку. Когда боль отступала и голова немного прояснялась, Тодзи смотрел на плывущие в воздухе вуали какого-то странного, непривычного цвета и пытался унять злость. Бесило все: эта странная комната, какие он раньше видел только в кино, белая юката с непонятными знаками, в которую его одели, тесные бинты и бумажные печати, которые чудом держались на волосах и груди. Печати еще и зудели, и это только добавляло злости. Тодзи стискивал зубы и прикрывал глаза, пытаясь дышать ровно и размеренно, как посоветовал местный доктор. Помогало не очень, почти совсем не помогало, и когда ярость подступала к горлу, и желание крушить становилось невыносимым, Тодзи утыкался лицом в колени и тихо рычал, сам понимая, насколько не по-человечески это звучит. Кажется, в такие моменты у него прорезались клыки, и от этого к черной ярости мешался тоскливый, нутряной страх. Когда становилось совсем хреново, приходил доктор. Наверное, эти чертовы печати, которыми облепили Тодзи, были настроены как-то сообщать о его состоянии. Мысль об этом выводила Тодзи из себя. Сам доктор, крепко сбитый мужик в простых джинсах, рубашке и с широкой улыбкой, больше походил на какого-нибудь прораба со стройки, чем на врача. Тодзи смутно помнил, что какое-то время он провел в городской клинике, и там врачи были правильные — в белых халатах и с серьезными лицами. А этот в первую встречу представился: «Такахиро Цутимикадо, специалист по лечению магических заболеваний», и Тодзи не нашелся, что сказать в ответ. О магических заболеваниях и прочей потусторонней ерунде он почти ничего не знал, сводки духовного заражения и репортажи бюро оммёдзи, которые случалось видать по телевизору, не в счет. Как и краткие лекции в школе — ну в самом деле, кому интересна вся эта лабуда о духах, которых нормальные люди даже видеть не могут? Еще в детстве обязательное тестирование показало, что у Тодзи нет способностей к магии, и он никак не думал, что станет одаренным в неполные семнадцать лет. Он вообще не думал раньше… и толком не мог думать теперь, когда одержимость съедала его изнутри, заставляя корчиться от боли и ярости. Каждый визит этого странного доктора начинался с одной и той же фразы: — Смотри на меня, Тодзи. Смотри внимательно. Голос у доктора был мягкий, а пальцы — твердые. И этими твердыми пальцами доктор чертил на груди Тодзи какие-то странные знаки, бормоча что-то, мало похожее на заклинания из фильмов. От этих прикосновений по телу Тодзи расходилась приятная прохлада, которая прогоняла боль, ярость и почти всю злость. Почти, потому что Тодзи никак не мог смириться с тем, что с ним происходит. — Я не смогу помочь тебе, пока ты не поможешь себе сам, — говорил доктор спокойным голосом, таким же прохладным, как и его пальцы. — Ты должен принять эту ситуацию. Ты должен понять, что демон внутри тебя никуда не исчезнет, как бы ты ни злился и как бы сильно ни хотел этого. — Молиться тоже бесполезно? — усмехнулся однажды Тодзи, и сам удивился тому, как глухо прозвучал его голос. — Молиться без веры вообще бесполезно, — улыбнулся на это доктор. — Любая молитва в нашем мире — инструмент силы, и нужны годы, чтобы научиться им пользоваться. — Хреновый у вас мир, — хмыкнул Тодзи, чувствуя, как вместе со спокойствием его накрывает внезапная слабость. — У нас, — мягко поправил его тогда доктор. — Теперь это и твой мир тоже, Тодзи. На этом Тодзи отключился, а проснулся, задыхаясь от боли, вцепившись пальцами в простыни и чувствуя, как плотная ткань трещит под когтями, которых у него быть просто не могло. Этот новый мир и правда оказался хреновым. По ночам становилось совсем невмоготу. Темноты больше не было — был зеленовато-серый светящийся сумрак, из которого приходили воспоминания о нападении демона. Снова и снова Тодзи чувствовал, как его накрывает липкой горячей тьмой, она обволакивает тело и проникает под кожу, забивается в рот и нос, мешая дышать. Тодзи захлестывала паника. Он сворачивался в комок, обхватывал себя руками за плечи, закрывал глаза — чтобы не видеть больше сумрачного света, — и повторял про себя: не было ничего, ничего не было… И ведь на самом деле не было — была просто вспышка, а потом он потерял сознание и очнулся уже таким. Но вспомнить об этом обычно удавалось только к утру. От осознания собственного бессилия злость становилась только сильнее, и Тодзи уже не понимал, чьи это чувства — его или демона, который вселился в его тело. *** Через несколько недель Тодзи понял, что начинает привыкать к боли и приступам ярости. Он теперь словно наблюдал за всем этим со стороны, и даже тоскливый ночной ужас вымораживал гораздо меньше. Да и странный свет вокруг стал глуше, или, может, глаза Тодзи тоже привыкли. Доктору его равнодушие отчего-то не понравилось. Он долго всматривался в его лицо, хмурился, мимолетно касаясь то груди, то плеч, то головы, и поджимал губы. Тодзи отлично видел тревогу в его глазах, но ему было все равно. Он уже слабо понимал, зачем вообще все это: и печати, и знаки, и попытки научиться жить в этом новом и странном мире. Гораздо проще было позволить демону овладеть этим телом и убить его, разве нет? Доктор в тот раз не сказал ни слова, если не считать все тех же дежурных заклятий. Когда он ушел, Тодзи лег на кровать и уставился в окно, толком не понимая, на что смотрит. Внутри ворочалось что-то чужое и страшное, но у Тодзи больше не было сил бояться. Тихо хлопнула дверь, и незнакомый голос весело произнес: — Привет. Тодзи повернулся. Посреди комнаты стоял светловолосый парень примерно его возраста и скалился во все тридцать два зуба. Эта улыбка — довольная, полная сил — заставила Тодзи сесть на кровати и спросить: — Ты кто? — Харутора, — представился парень, продолжая улыбаться. — Отец попросил тебя проведать. Тодзи не сразу сообразил, что речь идет о докторе, а когда сообразил, мотнул головой в сторону выхода: — Проведал? Ну так вали отсюда. Вместо того чтобы уйти, парень прошел в середину комнаты и улыбнулся еще шире: — Я же не спросил еще, как у тебя дела. Раздражение, которое дернуло Тодзи начать разговор, стало сильнее. Настолько, что он прикрыл глаза, сдерживая желание наорать или ударить. — Отлично у меня дела. Доволен? А теперь вали. Парень хмыкнул: — Скучно же, наверное, вот так лежать и ничего не делать. Тодзи глубоко вздохнул, потом выдохнул и сказал, глядя прямо в светлые глаза: — Если тебе отец велел меня достать, то тебе удалось. А теперь иди отсюда. Тебе не говорили, что я опасен? — Говорили, — кивнул парень. — Я к тебе еще зайду. Тодзи на миг представил, как в следующий раз все-таки врежет по этой наглой морде, и улыбнулся: — Рискни. Парень рассмеялся, но все-таки ушел. Тодзи выругался в голос — кажется, впервые с тех пор, как очнулся здесь, — и искренне понадеялся, что видит жизнерадостного сыночка доктора в последний раз. Как оказалось, зря. Харутора повадился ходить к нему каждый день. Приходил — веселый, довольный жизнью, — и болтал, словно со старым приятелем. Тодзи бесился, истово, до красной пелены в глазах, но старался не показывать вида. Не хотелось выглядеть еще слабее — и без того он порой ловил откровенную жалость в чужом взгляде. Эта жалость заставляла Тодзи вскидывать голову и цедить в ответ правильные — умные и сдержанные — слова. А Харуторе, похоже, нравилось дергать тигра за усы — он приходил снова. Харутора бесил Тодзи сам по себе, безо всяких демонических обращений. Он был одним из тех цветущих правильных мальчиков, которых Тодзи терпеть не мог. Еще до всей этой истории с терактом они с ребятами иногда ловили таких после школы. Тодзи нравилось смотреть, как они сдуваются, и как начинают бегать их глаза, иногда даже бить не приходилось. На его памяти не сопротивлялся никто. Харутора, наверное, тоже не стал бы — он был из хорошей семьи и, похоже, знать не знал, каково это — почувствовать на себе чужую силу. Мысль о том, как здорово было бы вбить в зубы Харуторе его неизменную улыбку, посещала Тодзи все чаще. Порой это желание становилось настолько сильным, что у него тряслись руки. Тодзи стискивал кулаки и делал вид, что все в порядке. Харутора же делал вид, что ничего не замечает. Даже кошмары по ночам теперь снились реже, Тодзи лежал без сна, давясь собственной злостью и пытаясь понять, чего добивается доктор. — Может, стоит известить родных? — ляпнул Харутора во время очередного визита. Объяснять этому, наглому и самоуверенному, про семью и прочее, не хотелось, поэтому Тодзи просто промолчал. Харутора, похоже, что-то понял — в этот раз он ушел очень быстро. В ту ночь Тодзи накрыло. В голову лезло всякое: то вспоминалось бледное лицо матери перед смертью — Тодзи приходил в палату почти каждый день, а отец все чаще задерживался на работе, то — одинокие вечера в пустой квартире наедине с телевизором. Отец где-то пропадал, а когда возвращался, разговаривал мало, часто срываясь на крик. Тодзи помнил, что тогда его это пугало. А вот когда он перестал бояться, начисто забыл. Тоска и страх ушли как-то незаметно, оставив только стылое равнодушие. Мысль об этом обожгла внезапной злостью. Тодзи стиснул зубы, пережидая приступ, — он еще помнил, что злиться ему никак нельзя, — но все-таки не выдержал и ударил кулаком по стене. Сбил костяшки, но не почувствовал боли, зато запах крови ощутил отлично — солоновато-горький, он осел на языке, заставив сухо сглотнуть. Мир вокруг нежно пульсировал мутной зеленью, и это было почти привычно. Перед глазами ясно встало: кулак впечатывается в довольное лицо Харуторы, и красная кровь брызжет из разбитого носа, а в светлых глазах впервые появляется страх. От этой картинки Тодзи стало почти совсем хорошо. *** Несколько дней Харутора не появлялся, и Тодзи с удивлением понял, что ждет его. Ждет, представляя себе, как тот снова выдаст что-нибудь нелепое, и можно будет наказать его за все эти взгляды, полные ненужной жалости. Иногда мелькало смутное чувство неправильности, но тут же отступало — Тодзи было не до того. Здесь и сейчас Харутора стал его единственной целью, одно его имя заставляло трястись от бешенства. Каждый день приходил доктор, снова внимательно смотрел, но молчал, как будто все было в порядке. Пальцы его все так же успокаивали бушующий в Тодзи жар, но этого хватало ненадолго. Как раз, чтобы он успел испугаться, но испуг исчезал, смытый злостью. Наконец настал день, когда пришел Харутора. Все такой же солнечный, светлый и улыбчивый, он махнул рукой от самого порога и сказал, как ни в чем не бывало: — Привет. Тодзи прыгнул на него прямо с постели, врезался всем телом, роняя на пол. И ударил. Наконец-то ударил прямо в довольное лицо. Кулак с хрустом впечатался в чужую челюсть, и это был последний звук, который услышал Тодзи. Багровая пелена закрыла мир и лежащего перед ним Харутору, жаркая, душная. Дышать в ней было невозможно, думать тоже, она захлестывала с головой. Тодзи рванулся, пытаясь выбраться, сам не понимая, зачем трепыхается, но это было слишком страшно, он просто не мог не сопротивляться. Внутри билось острое желание прекратить вот это все, закончить уже, но сдаться и раствориться в чужом огне Тодзи почему-то не мог. Хочу жить, успел подумать Тодзи, удивляясь сам себе, и вынырнул. Харутора лежал на полу, сжавшись и прикрывая локтями голову, руки его были исполосованы следами когтей. Его, Тодзи, когтей. Он сидел сверху, занеся руку для нового удара, и слушал, как заполошно бьется чужое сердце. Кажется, он все-таки сумел напугать Харутору, со странным весельем подумал Тодзи, опуская руки. Кажется, теперь тот наконец перестанет улыбаться. Харутора осторожно шевельнулся под ним, громко вздохнул, и Тодзи услышал, как затихает стук его сердца. А потом он опустил руки. Лицо его пострадало гораздо меньше, только щека была разорвана, и под правым глазом уже наливался кровоподтек. А еще, похоже, Харутора прокусил губу до крови. Чтобы не закричать, понял Тодзи, встретившись с ним взглядом. Харутора больше не улыбался, но и страха в его глазах не было. Вместо этого было спокойное ожидание, словно он был готов к любому действию Тодзи. А еще — совсем немного — сожаления. Увидев это сожаление — эту понимающую грусть в чужих глазах, — Тодзи отшатнулся, наконец-то осознавая, что же наделал. Вскочил и отступил к кровати. Харутора медленно сел, тряхнул головой, похоже, пытаясь прийти в себя. — Демон, значит? — спросил он непонятно, словно обращаясь к кому-то еще, и все-таки встал на ноги. Покачнулся, но выпрямился и вышел, больше не взглянув на Тодзи. Тодзи не сказал ни слова, даже не шевельнулся, пока он не скрылся за дверью. А после медленно осел на кровать — ноги не держали. Та ночь стала самой страшной в его жизни. Мир вокруг плыл и качался, воздух дразнил запахом чужой крови, заставляя губы расплываться в улыбке. Когда Тодзи осознавал это, его начинало трясти от ужаса. Демон завладел им тихо и незаметно, стал частью его собственных чувств, заставил желать чужой смерти. Черт, Тодзи же почти убил! И даже сам не заметил этого! Не хочу, думал Тодзи, вжимаясь в колени горячим лбом, не хочу так… Чувство довольства — чужое, не его, он наконец-то ясно видел это — отступало медленно и неохотно, оставляя только липкую холодную панику. Не хочу, стискивал зубы Тодзи. Не дамся… Утро он встретил, забившись в угол кровати и пытаясь хоть как-то перевести дыхание. Едва за окном рассвело, в комнату вошел Харутора. Тодзи вскинул голову и наткнулся на серьезный взгляд. Харутора стремительно шагнул к кровати, схватил Тодзи за шиворот и рванул к себе. У Тодзи не осталось никаких сил сопротивляться этому внезапному натиску, и он послушно поднялся на ноги. Харутора держал крепко и смотрел в его лицо. — Что, демон, — усмехнулся он наконец, — вчерашние силенки закончились? И ударил прямо в челюсть, сметая Тодзи на пол. Удар отозвался в голове знакомым звоном, и от этого прошедшая ночь наконец-то отступила, позволяя дышать и думать. Тодзи вытер губу — он ее прикусил от неожиданности, — поднял голову и замер. Харутора протягивал ему руку. — Хватайся, — улыбнулся он светло и ясно, совсем, как все дни до этого, — похоже, нам придется провести какое-то время вместе. — А не боишься? — тихо спросил Тодзи, не двигаясь с места. — Боишься здесь ты. А значит, теперь ты готов сопротивляться своему демону. Тодзи непонимающе моргнул, и Харутора пояснил как-то неловко, разом теряя налет внезапной крутизны: — Отец сказал, что теперь с тобой можно нормально работать. В общем, вставай уже! Тодзи схватился за протянутую ладонь. *** Дом был большим и старинным: расписные фусума, плетеные татами, низкие столики и подушки на полу. Поместье, иначе не назовешь. Тодзи обживался в этом доме медленно, потерянно слоняясь по пустым комнатам. Харутора таскался следом, иногда давая пояснения, когда Тодзи замирал возле очередной картины или редкой фотографии. Не что чтобы Тодзи было сильно интересно все это, но рассказы Харуторы — порой совершенно невнятные — помогали принять эту новую странную жизнь. Спали они теперь в одной комнате с Харуторой, на широких мягких футонах, и Тодзи старался меньше шуметь, когда просыпался ночами. Харутора все равно слышал и каждый раз спрашивал, все ли в порядке. Расспросы эти бесили, но совсем не так, как раньше. Да и сам Харутора перестал раздражать так сильно, может быть потому, что теперь Тодзи знал, каким тот бывает, когда становится по-настоящему серьезным. Ночами Тодзи порой накрывало, но днем было легче. Днем за окном светило ясное зимнее солнце, а за спиной маячил встрепанный Харутора, похожий на ленивого дворового кота. Говорил что-то, подкалывал, смеялся, когда Тодзи отвечал. Теребил. Отец его уже дважды приводил Тодзи в странный зал, обвешанный печатями, заставлял вставать в центр нарисованного на полу круга, а сам садился напротив, прикрывал глаза и читал заклинания. Тускло горели несколько свечей, расставленных по углам комнаты, мерно лился монотонный речитатив из совершенно непонятных слов. Тодзи стоял, чувствуя, как его наполняет прохлада и спокойствие, и думал о том, что никто еще не тратил на него столько времени и сил. От резковатого запаха благовоний немного кружилась голова, но Тодзи терпел. Обряды помогали — днем Тодзи чувствовал себя почти нормальным, к радужному свечению духовной силы он уже привык. К концу первого месяца бесцельных блужданий Тодзи нашел библиотеку. Полки с книгами закрывали стены от пола до потолка, не считая узкого прохода, а в центре стоял невысокий деревянный стол. Тодзи вытащил наугад один из темных потрепанных томов, на обложке было написано: «Свод заклинаний культа Цинъян». Выбрал еще один с другого стеллажа — это оказалась запись духовных практик какого-то мастера… еще… — Ты что, любишь читать? — разочарованно спросил Харутора за его спиной. — А ты нет? — Слишком много пришлось прочесть в детстве, — усмехнулся Харутора и с размаху бухнулся на пол. — Но ты продолжай, не обращай на меня внимания. И Тодзи продолжил. На самом деле, драки он любил больше, чем чтение. Произведения, предписанные школьной программой, были нудными, учебники вообще нагоняли тоску — Тодзи легко запоминал услышанный на уроке материал, повторять его еще и дома не было никакого желания. Но сейчас со страниц этих древних книг на него смотрел новый мир — странный, совершенно неизвестный, загадочный и опасный. Мир, в котором ему теперь предстояло жить. Тодзи и сам не заметил, как присел возле стола со стопкой книг и с головой ушел в чтение. — Есть хочу, — тоскливый голос вырвал его из истории древних китайских заклинателей. Харутора лежал на полу, раскидав руки и ноги, и лениво смотрел в потолок. — Пойдем поедим, а? — жалобно предложил он, поворачиваясь к Тодзи. — Пойдем. Харутора заулыбался и пружинисто вскочил на ноги. Выходя из библиотеки, Тодзи обернулся — на столе осталась стопка нетронутых книг. — Потом вернешься, — пообещал Харутора. — А мне надо будет к отцу сходить. Скоро в школу… Только сейчас Тодзи впервые задумался о том, что учебный год, по идее, в самом разгаре, и Харутора должен сидеть на занятиях, а не слоняться по собственному дому в компании с одержимым. — Прогуливаешь? — усмехнулся он. На самом деле, это было очень в духе Харуторы, насколько Тодзи успел его узнать. — Вообще-то, я на домашнем обучении по состоянию здоровья. Вот только тесты все равно сдавать придется. — Ты болеешь? Харутора дернул плечом и рассмеялся: — Ага, вместе с тобой. Ну да, за почти обращенным демоном требовалось присматривать. Наверное, для этих странных людей это было важнее школьной программы. Мысль об этом почти не вызвала раздражения. — Да я только рад, — продолжал между тем Харутора, — в школе скука смертная. Но ты не надейся — со следующего года вместе пойдем, как раз в выпускной класс. — Я буду жить и учиться здесь? — уточнил Тодзи на всякий случай, и Харутора остановился: — Отец считает, что лечение займет еще примерно год. Он хотел поговорить с тобой об этом. Год. Тодзи представил себе целый год в этом странном старинном доме и с Харуторой в качестве неизменного надсмотрщика. Похоже, у него не было выбора. У Харуторы, наверное, тоже. — Да, конечно, — кивнул Тодзи. — Ну вот и хорошо, — улыбнулся Харутора и зашагал дальше. *** Пару следующих месяцев Тодзи провел в относительном одиночестве. Днем он не вылезал из библиотеки, а по вечерам приходил совершенно несчастный Харутора и жаловался на своего репетитора. Тодзи его ни разу не видел — он вообще не общался почти ни с кем, кроме Харуторы и его отца. В это огромном поместье точно были слуги — Тодзи засекал пару раз мелькнувшие вдалеке силуэты — и, возможно, жил еще кто-то, но самого Тодзи словно обходили стороной. Он отлично понимал, почему, и даже не пытался возражать или расспрашивать. Книги в библиотеке оказались гораздо интереснее чужой жизни. Харутора его интерес не разделял, но и не осуждал — просто сидел вместе с ним вечерами, рассеянно листая учебники или чиркая что-то в конспектах. Оценки у Харуторы, похоже, были ниже некуда, и Тодзи сам не заметил, как принялся ему помогать. Непривычно было заниматься учебой с кем-то вместе и что-то там объяснять. В прежней жизни, до вселения демона, Тодзи был бойцом и одиночкой, и место свое в компании таких же, одиноких и задиристых, отвоевывал силой. А с уроков линял при первой возможности — отец давно забил на вызовы в школу и успеваемость сына. Сейчас же это все выходило совершенно естественно. Возможно, из-за Харуторы — тот выглядел так, словно все идет по давно заведенному порядку. Ничему не удивлялся, не задавал лишних вопросов и не обращал внимания, когда Тодзи начинал злиться — с ним еще случалось такое, но уже гораздо реже. На весенних каникулах отец Харуторы подарил Тодзи смартфон. Совершенно новый, одной из последних моделей, — в той, прежней жизни Тодзи знавал ребят, которые сбывали такие вот телефоны за приличные деньги. — Мне это не надо, — покачал головой Тодзи, закрыв коробку. Больше всего на свете он не любил быть обязанным, а долг перед этим домом и этими людьми и без того становился все больше. — Не волнуйся, — улыбнулся отец Харуторы. — Бюро оммёдзи выплатило компенсацию за твое заражение, так что это куплено на твои же деньги. И живешь ты у нас не задаром, не думай. Впервые за долгое время Тодзи перестал чувствовать себя нахлебником. Харутора ждал его в гостиной — лениво жевал чипсы, косясь одним глазом на включенный без звука телевизор. Кажется, там шли новости. — О, телефон, — искренне обрадовался он. — Давай контактами обменяемся, что ли. Тодзи послушно включил новенький смартфон и ненадолго завис, разбираясь с меню. Подняв голову, он обнаружил, что Харутора уже присел рядом. — У меня тоже подарок есть, — он протянул Тодзи темно-зеленую повязку на голову. — Вот, в школе пригодится. — Рога скрывать? — хмыкнул Тодзи. На внутренней стороне зеленой ткани были нанесены знакомые уже символы. — Она скроет основные узлы твоей сдерживающей печати. От других одаренных, в смысле. — А ты хорошо в этом разбираешься, — протянул Тодзи, но повязку все-таки надел. Было слегка непривычно, но в целом удобно. — Ну как? — Отлично, — улыбнулся Харутора, — теперь ты больше похож на бывшего хулигана. Тодзи усмехнулся: о хулиганах Харутора знал гораздо меньше, чем о заклинаниях. — А ты бы мог со мной справиться, если бы я обратился? — спросил Тодзи то, что давно вертелось на языке. — Куда мне, — покачал головой Харутора, — я же совсем не вижу духов. Тодзи на мгновение замер, глядя на его спокойную, совершенно естественную улыбку. Харутора был из древнего рода, настолько известного, что биографию одного из его предков проходили в школе. Даже Тодзи ее знал, просто раньше как-то не связывал отца Харуторы с тем легендарным оммёдзи. Почитав книжки из местной библиотеки, он понял, куда его занесло. — Хорошо, что я из боковой ветви, — сказал Харутора, словно угадав его мысли. — Могу не грузиться этим всем. И про заклинания я тебе говорю со слов отца. Уж извини, случись что — толку от меня не будет. Будет, мог бы сказать Тодзи, Харутора ведь однажды уже вернул его с «той» стороны. Разговор сворачивал куда-то не туда. — Слушай, — спросил Тодзи, потянувшись, — а у вас в доме есть спортзал или что-то вроде? А то захотелось размяться. — О, — оживился Харутора, — пойдем, провожу. Шли они какими-то незнакомыми Тодзи коридорами. Порой поместье напоминало лабиринт, и Тодзи всерьез боялся заблудиться среди расписных стен. — Нам сюда, — Харутора отодвинул в сторону очередную дверь, за которой неожиданно оказался большой просторный зал, выстланный светлыми татами. На стенах зала, под узкими щелями окон, висели стенды с разнообразным снаряжением: боккены, защитные маски, нагрудники и еще что-то непонятное. — Додзе? — удивленно спросил Тодзи. Харутора довольно кивнул и щелкнул выключателем возле дверей. Яркий свет залил просторный зал. — Тебя обучали кендо? — И ему тоже, — пожал плечами Харутора. — Я хоть и без способностей, а все-таки наследник боковой ветви. Так что пришлось соблюдать традиции. Тодзи промолчал, глядя на стойку с мечами. Интересно, когда Харутору привели сюда первый раз, он знал, что это — лишь дань традициям? — Мы можем потренироваться, — предложил Харутора. — Я не слишком хорош в кулачном бою, но для разминки тебе хватит. Если не будешь обращаться, конечно. Тодзи шутку не поддержал. Когда-то в средней школе его приглашали на тренировку местного клуба кендо, но ему не понравилось. Искусство владения мечом было совершенно бесполезно в его прежней жизни. Но сейчас… — А ты можешь показать мне пару выпадов? — спросил он, и Харутора с готовностью кивнул. — Конечно. В этом новом и странном мире меч однажды мог спасти ему жизнь. *** Первый триместр учебного года проходил как-то незаметно: школа, домашние задания, обследования у отца Харуторы… новые знакомства и прогулки по маленькому городку. Тодзи постепенно привыкал: не оценивать силу парней-одноклассников и отвечать на приветствия продавцов в магазине, носить с собой собранные все той же незаметной прислугой бенто и играть в мини-футбол на обеденных переменах. Харутора таскал его везде, и всюду им были рады. Харуторе, а заодно и самому Тодзи. Здоровались, спрашивали как дела, словно у хороших знакомых. Тодзи как-то незаметно сам для себя научился улыбаться в ответ. Они даже сходили полюбоваться метеоритным дождем вместе с одноклассниками, и это тоже оказалось весело. Всюду и везде Харутора был приветлив со всеми, шутил, не стеснялся завязывать разговор и держал незаметную, но четкую дистанцию. Словно не хотел врастать до конца в эту обычную жизнь. Только сейчас Тодзи до конца понял, как близко они сошлись с Харуторой за время их вынужденного знакомства. Наверное, потому что Тодзи понимал, каково это — принадлежать двум мирам. Похоже, Харутора не хуже Тодзи знал, что такое одиночество. Во время Золотой недели они впервые встретились с Хокуто. Харутора утащил Тодзи в парк возле школы, и там на них налетел рыжеволосый и зеленоглазый вихрь. В основном, конечно, на Харутору, но и Тодзи досталась немного внимания от новой знакомой. Она весело смеялась, ругала Харутору за плохие оценки и тут же спрашивала, какие у них планы на праздники. Когда Тодзи попытался отойти в сторону, его просто поймали за рукав и никуда не пустили — так же естественно и легко, как это делал прежде Харутора. Наверное, Хокуто была единственным настоящим другом Харуторы — Тодзи впервые увидел, как тот «оттаивает» и становится таким же, как и дома. Таким же, как Тодзи привык его видеть. А еще Хокуто не была человеком. Она погуляла с ними по парку, бесцеремонно развела Харутору на горячий шоколад из автомата и заставила Тодзи покачать ее на качелях. И все это время светилась зеленоватым, едва заметным светом. Едва они пришли домой, Тодзи зарылся в книги. Пара дней ушли на то, чтобы догадаться почитать о шикигами. Тодзи даже не подозревал, сколько вариантов духовных спутников существует в мире оммёдзи. Раньше он думал, что шикигами может стать только призванный дух, но самым простым вариантом было создание клона из духовной материи. Вот только сделать его похожим на человека, да еще и управлять так естественно, мог только очень талантливый маг. Хокуто была чьим-то воплощением. Кто-то пользовался ею, чтобы сблизиться с Харуторой. Сначала Тодзи думал, что Харутора все знает и именно поэтому держится с подругой так естественно, но к концу Золотой недели Тодзи убедился, что тот искренне считает ее обычным человеком. Харутора действительно не мог чувствовать присутствие духовной силы. Тодзи хотел было рассказать ему, но решил подождать и понаблюдать. К началу летних каникул Тодзи передумал. Та, что управляла Хокуто — а это точно была девушка, уж это Тодзи видел, — Харутору действительно ценила. Может, даже любила. Она беспокоилась за его успеваемость, радовалась его успехам и наслаждалась его вниманием. Она тормошила Тодзи, потому что считала его другом Харуторы, и порою тоже не находила правильных слов. Она была совершенно искренней в каждом своем жесте и слове, это Тодзи видел своими глазами. И раз за разом звала Харутору в мир оммёдзи. Тодзи слушал это, смотрел на свечение духовной силы вокруг такого живого и настоящего шикигами и молчал. Похоже, Харутора напрасно решил, что его отпустят в обычную жизнь. В конце летних каникул Хокуто уничтожили. История вышла нелепой: юная дурочка решила захватить наследие рода Цутимикадо и втянула в это дело Харутору, приняв его за главу рода. А Хокуто, конечно, сунулась его защищать. Сам Тодзи при этом не присутствовал, не уследил и не успел, но он отлично представлял, какое лицо было у Харуторы. Харутора не умел терять и не любил отпускать. — Я решил поступить в Токийскую академию оммёдзи, — сказал он Тодзи через несколько дней, когда улеглась ненужная шумиха. Токийская академия была отличным вариантом — в ней готовили лучших заклинателей, в ней Тодзи мог найти способ избавиться от своего демона навсегда. Но дело было даже не в этом. Эта пришлая дурочка напала на Харутору не сразу, при первой встрече она его отпустила, и Тодзи об этом знал. Знал, но не понял, насколько это опасно. Тодзи однажды уже стал случайной жертвой, и это полностью изменило его жизнь. Тодзи не хотел, чтобы с Харуторой случилось то же самое. — Я с тобой, — сказал он, и Харутора кивнул. В клане Цутимикадо давно существовала традиция: глава побочной ветви проходил обряд и становился шикигами главы дома. И Харутора, который столько лет бежал от всего этого, уже принес свою клятву. Тодзи оставалось только идти следом — за человеком, который стал его якорем в мире людей. Тодзи назвал бы это судьбой, но он в нее не верил. *** В старой мастерской, приткнувшейся на самой окраине торгового квартала, было пусто и тихо. Тодзи прошел мимо стендов с теннисными ракетками разных форм и подошел к небольшому верстаку, за которым хозяин этого места сосредоточенно выправлял деревянный обод. Услышав шаги, он поднял глаза. Мастера Яшиоку, который чинит ракетки, в округе знали все. Седой, сухопарый, он жил в комнатах над своей мастерской; ни жены, ни детей у него не было, и сам он был угрюмым, молчаливым и каким-то старомодным, совсем как выцветшая вывеска над его узкой дверью. Клиентов, впрочем, эта вывеска не отпугивала — к Яшиоке ездили со всего Токио, а то и из других городов. Наверное, он был хорошим мастером, но Тодзи ни черта не понимал ни в ракетках, ни в теннисе. Вот и сейчас он не смог бы сказать, что же такое делает старик. Но смотрел тот как всегда: спокойно и немного оценивающе. — Здравствуйте, — улыбнулся Тодзи. — Ну здравствуй, коли не шутишь, — Яшиока одним движением закрепил обод и отложил его в сторону. — Как у вас дела? — Вежливый какой стал, — хмыкнул Яшиока, поднялся со своего места и отошел к небольшому столу, на котором ютился совершенно неуместный здесь электрический чайник. — Где пропадал-то хоть? — Лечился, — честно ответил Тодзи. Старик аккуратно насыпал в небольшой фарфоровый чайник мелкой зеленовато-серой заварки и залил ее горячей водой. Качнул несколько раз, отставил, подождал немного. Тодзи терпеливо молчал, знал за ним эту манеру никуда не торопиться, словно нарочно растягивая время. Когда-то его это очень бесило, потом — успокаивало, теперь же пришло ощущение привычного узнавания, словно он вернулся в родной дом. На самом деле, эта маленькая мастерская домом ему не была. Просто хозяин ее — совершенно чужой, по сути, человек, — никогда не гнал соседского мальчишку, позволяя отсидеться и перевести дух. Тодзи не делился с ним своими проблемами, но молчаливого спокойствия, наполнявшего этот крохотный магазинчик, ему хватало, чтобы собраться с мыслями после любых передряг. — А что, от хулиганства уже лечат? — Яшиока выставил на стойку рядом с кассой две простые чашки со светлым, почти белым чаем. Прозвучало совершенно серьезно, но Тодзи знал его слишком давно, чтобы заметить короткую улыбку. — Наверное, лечат, — усмехнулся он, — среди всего остального. Уточнять про остальное Яшиока не стал. — Все еще не любишь зеленый чай? — спросил он вместо этого, когда Тодзи поморщился от первого глотка. — Вы его плохо завариваете. — Много ты понимаешь. Домой-то заходил? Тодзи кивнул в ответ. Домой — в крохотную квартиру в старом, почти развалившемся здании, — Тодзи зашел сразу же по дороге со станции. Отец ему не обрадовался, буркнул только что-то вроде «не сдох все-таки» и вернулся к отставленной банке пива и бормочущему что-то телевизору. Тодзи такое отношение не задело — в конце концов, их последний разговор закончился синяком на лице папаши, да и справок о здоровье Тодзи тот не наводил. Поэтому Тодзи молча прошел в закуток, где все еще стояли его вещи, забрал со стены мамину фотографию в простой черной рамке — единственное, за чем он сюда вернулся, — и вышел из квартиры, не прощаясь. Яшиока тихо вздохнул: — Что делать-то собираешься дальше? — Я поступил в академию, — пожал плечами Тодзи, — жить буду в общежитии, стипендия тоже будет. — Хорошая, похоже, академия. — Государственная академия оммёдзи, — Тодзи отставил на стойку нетронутую почти чашку. Старик при этих словах вздрогнул и чуть не уронил свою: — Но ты же… «…никогда не видел духов» понял Тодзи и улыбнулся: — Считайте последствиями лечения. Яшиока только покачал головой, но расспрашивать больше не стал. На прощание он хлопнул Тодзи по плечу и впервые за все время их знакомства пожелал удачи. На улице ярко светило солнце, и Тодзи невольно зажмурился, выходя из переулка на проспект, обратно к шуму проезжающих машин и гомону людской толпы. Оказывается, Тодзи успел отвыкнуть от всего этого. На ближайшей инфопанели рядом с температурой и влажностью светились цифры показателя духовной зараженности. Тодзи мазнул по ним взглядом — в пределах первой степени, ничего опасного, — и двинулся к станции метро, привычно не обращая внимания на разноцветное сияние духовной силы, пронизывающее летний воздух. Харутора обещал ждать его возле торгового центра, чтобы вместе пойти в академию. Где-то там они должны встретиться с главой клана Цутимикадо и еще кучей наследников других древних магических родов. И кто-то из них мог оказаться столь же опасным, как та дурочка, напавшая во время летних каникул. Похоже, им с Харуторой предстояла развеселая жизнь.