Два бога

Фузуки и сам уже не помнил, как это началось. Иногда в памяти смутно всплывало: их общие танцы на фестивале в Мисумигахаре, музыка, смех людей и улыбка Хозуки, мелькавшая, когда его маска сдвигалась в сторону. Кажется, тогда люди еще верили в них обоих достаточно сильно, чтобы увидеть своими глазами. Сколько веков прошло с тех пор, Фузуки не знал, да и не очень хотел об этом думать. То, чем они стали сейчас — символы перемен эпох, предводители ритуального противостояния, — было, пожалуй, неизбежно, слишком уж разные силы воплотились в них обоих. Теперь состязание определяло, кто из них останется в человеческом мире, а кто — уйдет обратно в мир духов. Фузуки не выиграл ни разу. И вовсе не потому, что Хозуки был сильнее — на самом деле они, рожденные когда-то общим на двоих поверьем, были совершенно равны. Вот только Хозуки любил людей гораздо больше. Фузуки просто не понимал, что же хорошего в том, чтобы оказаться запертым на десять лет в тесном святилище на вершине горы. Та еще награда для победителя. Фузуки бы там не выдержал, высушил бы эту гору до последнего камня, лишь бы освободиться. А Хозуки нравилось. Он, когда-то так вольно плясавший на празднествах духов, неуловимый и свободный — ведь было же, Фузуки же помнил! — действительно радовался, проводя годы в добровольном заточении. Люди приходили к нему: просили об урожае, приносили дары, рассказывали о своих мечтах, — а Хозуки слушал, благословлял, и, похоже, ему этого было достаточно. А вот Фузуки порой начинало казаться, что время до следующего празднества тянется слишком долго: дни сливались в один, подобострастие слуг начинало надоедать, а мир вокруг застывал, бесцветный в своей неизменности. В такую пору Фузуки посылал к праотцам традиции и обычаи и приходил к маленькому святилищу, в котором никогда не обитал. Смотрел на вереницу меняющих друг друга людей, на довольную улыбку Хозуки, на гору, цветущую и полную зелени, и молчал. Хозуки тоже никогда с ним не заговаривал. Когда стылая скука немного отпускала, Фузуки возвращался в мир духов. *** День традиционного состязания наступал каждый раз внезапно — когда чего-то слишком сильно ждешь, трудно поверить, что ожидание наконец закончилось. За два дня до выхода на гору слуги начинали суетливо собираться: готовить парадные одежды, торжественные носилки, еще что-то, полагающееся и приличествующее… Фузуки никогда не вникал — богу не пристало заботиться о таких мелочах. На гору Мисуми они вступали торжественным шагом, медленно и величаво, чтобы все могли оценить силу и красоту Владыки Нерождающей Луны. А Фузуки сидел на вытканном покрывале, сжимая в руках расписной веер, и с трудом сдерживался от того, чтобы сорваться в небеса и унестись вперед к вершине, к месту их встречи. Потом сбоку появлялись вторые носилки, на которых так же торжественно и благородно восседал Хозуки, и становилось легче. Само состязание оставалось в памяти мешаниной из цвета, запаха и движения, и без разницы, что им назначали, охоту, стрельбу из лука или партию в сёги. Сёги, пожалуй, были даже интереснее: игра превращалась в молчаливый диалог на двоих, какие им с Хозуки случались нечасто. Ярче всего в памяти откладывалось окончание празднования. Древний дух-распорядитель объявлял победителя, собравшиеся в Мисумигахаре гости весело отмечали новые десять лет плодородия, а Фузуки наконец-то получал свою личную награду: пару часов наедине с Хозуки. И даже самые преданные из слуг не решались подойти к своим богам в это время. Теплое саке терпко сушило язык, воздух пах цветами и подступающими сумерками, и уютное молчание наполняло расстояние между ними, отгораживая от шума и гама остальных гостей. Им давно не нужны были слова — маска не мешала почувствовать улыбку на лице сидящего напротив. А потом они расходились извечными дорогами: один в святилище, второй — в мир духов, на следующие десять лет. *** Время шло, с каждой встречей они все больше врастали в традиции. И становились слабее. На самом деле сила уходила через Хозуки — год за годом все меньше паломников посещало маленькое святилище возле вершины, а Хозуки, как и раньше, улыбался и благословлял гору Мисуми и живущих на ней людей. Фузуки сам это видел, он приходил к святилищу все чаще, словно вместе с тающей силой истончалось его терпение. Они по-прежнему не разговаривали во время этих визитов, но теперь молчание вызывало внутри глухое раздражение. Однажды Фузуки решил: хватит. Сколько ни смотри тайком, сколько ни жди ответа — перемен не будет. Им обоим суждено сгинуть в забвении, как и многим другим богам. Хозуки уже смирился с этим, а значит, можно только принять его решение. Впервые Фузуки не пришел в человеческий мир ни разу за все время ожидания, и это были самые пустые и скучные десять лет на его бесконечной памяти. Хозуки, конечно, тоже не стал его искать. *** Шествие поднималось по склону Мисуми, такое же торжественное и величественное, как и все разы до этого. Фузуки сидел на носилках и думал о том, как же пройдет их встреча в этот раз, ведь Хозуки не мог не заметить его отсутствие. На тропинке сбоку показалась процессия в белых одеяниях: носилки, слуги, размеренный звон бубенцов и сиреневые ленты, колышущиеся по краям белоснежной маски. Все как всегда, если не считать жирного уродливого кота, сидевшего на коленях Хозуки в этот год. Кот был очень сильным ёкаем, аура его накрывала все шествие плотной густой пеленой. Возможно, поэтому Фузуки не ощутил привычного присутствия собрата. Смятение, снедавшее его все два дня подготовки к празднеству, отступило, сменившись пока еще легкой злостью. Похоже, Хозуки не было никакого дела до его, Фузуки, мыслей и переживаний. У него были его люди — пусть их и осталось всего ничего, искренне верующих в празднество урожая, — а Фузуки оказался совершенно не нужен. Возможно, стоило все-таки выиграть это состязание, чтобы Хозуки почувствовал на себе, каково это — наблюдать со стороны. И пускай гора Мисуми превратится в пустошь — ее процветание длилось слишком долго и стоило слишком многого. В этот раз им выпала охота. *** Дух, предоставленный распорядителем, оказался стремителен и дик — он мгновенно растаял среди облаков, едва только открыли сосуд. Но Фузуки не собирался сдаваться, не в этот год. Небо приняло его в свои объятия, вольного, свободного, сильного… и одинокого — потому что Хозуки остался на земле, отправив вдогонку за добычей нескольких слуг. Конечно же, Фузуки обогнал их всех. Дымчатый хвост духа стелился впереди, совсем рядом, манил близостью первой победы. Неужели Хозуки настолько ослаб, всплыло внутри тревожно, перебивая клокочущую злость. Ослаб, а Фузуки этого даже не ощутил. Похоже, настала пора поговорить откровенно. Вечером, решил Фузуки. Когда они оба вернутся в Мисумигахару. Вот только вечером все пошло совсем не так. *** Сколько ни метался Фузуки по небу, сколько ни обшаривал склоны горы, а дух достался Хозуки. Точнее — человеческому детенышу, который его изображал. Маска, одеяния, аура приблудного ёкая — этого оказалось достаточно, чтобы Фузуки ничего не заметил. Мысль об этом накрыла его волной горячего, удушающего бешенства. Чего стоили их века, проведенные вместе, если он так просто купился на простейшую уловку слуг Хозуки?.. Фузуки был готов разнести эту гору, уничтожить толпу дураков в белых одеждах, которые променяли своего хозяина на человека. И конечно же, убить этого глупца, так самонадеянно принявшего на себя роль бога. Даже его хранитель-ёкай, принявший наконец свою истинную форму, не остановил бы Фузуки сейчас. Вот только другой человек принес сосуд — маленький камень, мерзко пахнущий колдовством оммедзи, — и выпустил оттуда настоящего Хозуки. Пораженная тишина накрыла Мисумигахару, а Фузуки стоял, смотрел на привычное белое одеяние, светлые волосы, знакомую маску, и прислушивался к чужой силе, которой почти не осталось. Хозуки на самом деле был слаб, слаб настолько, что не смог освободиться от печати. За эти годы Фузуки так до конца и не понял, что же происходит с его собратом. Не почувствовал, не помог. Хватит, хотелось сказать ему сейчас. Ты больше не нужен этой горе и людям, живущим на ней. Они обходились без тебя эти десять лет, обойдутся и дальше. А я… Конечно же, он промолчал. А Хозуки его услышал. И как всегда бывало раньше, именно он взялся произнести нужные слова. Последнее состязание, объявил он посреди этой пораженной тишины, настало время закончить традицию. Тихий ропот накрыл Мисумигахару, усилился, превращаясь в слова и выкрики, полные искреннего сожаления, но Фузуки их не слушал. Ему не было дела до этой горы все столетия прежде, не стоило начинать думать о ней сейчас. Хозуки стоял рядом и улыбался там, под своей маской, это Фузуки знал точно. Впереди их ждала вечность — разноцветная вечность на двоих, и Фузуки собирался сделать все, чтобы Хозуки мог радоваться обретенной свободе. Мисумигахара провожала их огнями, музыкой и прощальными выкриками ёкаев и людей, собравшихся на праздник, последний праздник Разделенной Луны. В этот раз они поднялись в закатное небо вместе.