одеколон

      — Я никогда не… — загадочно тянет Чанмин, с улыбкой заглядывая в экран телефона.       Наступает небольшое молчание, прерываемое негромко издающейся в колонках танцевальной музыкой и редкими «ну не томи» и «давай быстрее».       Лишь Чанхи, знающий Чанмина со средней школы, замечает промелькнувший в чужих глазах страх. Ожидаемо он тут же скрывается за смехом и громким:       — Не влюблялся в лучшего друга или подругу!       Чанхи замирает.       Кажется, будто весь мир в этот миг замирает вместе с ним: он не замечает чанминовского обеспокоенного взгляда на себе, не видит, как Эрик уверенно хватается за рюмку, чтобы выпить положенный шот, не слышит криков и просьб рассказать обо всем прямо здесь и сейчас. Бешеный стук собственного сердца отдается неприятно где-то в висках, и Чанхи очень сильно надеется, что сейчас не дрожит всем телом.       Поджав губы, он осматривается, с ужасом осознавая, что комната видится ему в крайне размытых и непонятных образах. Вместо забавных шариков, глухо стучащихся об потолок — яркие пятна, а в середине их большего круга собравшихся поиграть друзей пропала вся еда, смешавшись в какое-то крайне неприятное месиво.       Вообще-то, Чанхи не должен был сейчас здесь находиться. Знал же, что он сюда придет. Потому что он всегда приходит на такие встречи. Знал и понимал, что играть он тоже будет, поэтому и отказывал настойчивому Эрику всеми силами. Это место, эта квартира и эта жизнь — то, что Чанхи так яростно пытался забыть, оставив возле себя только Чанмина, который уже пару лет при нем о прошлом, а тем более о школе не заикается.       Почему пошел? Почему согласился играть? Почему этот вопрос создатели игры вообще придумали?       Чанхи смотрит на парней, сидящих с ним в одном кругу. Кто-то пьет шоты, кто-то громко хохочет и просит историй, всячески умоляя отказавшихся рассказывать свои давние тайны.       Чанхи знает, где он сидит. По левую сторону от него самого, между ними человек пять, но, как назло, при желании наблюдать за ним можно прекрасно. Поэтому всю вечеринку у него на нем блок стоит, сознание отказывается принимать его нахождение в одном с Чанхи помещении.       Из одиннадцати шотов полных остается целых девять, и это достаточно много, если судить по предыдущим раундам. Чанхи с горьким сожалением и не без толики язвительности отмечает, что подобное, должно быть, встречается нечасто. Он смотрит на пустые рюмки, постепенно переводя взгляд на тех, кто из них пил. Насчитывает, помимо Эрика, еще и Санена.       Хмыкает.       Это странно и ему самому ни коим разом не объяснимо. Все внутри скручивает неведомой силой, безжалостно и жестоко, сердце стучит бешено, потому что он знает, что ему, по-хорошему, тоже выпить нужно, но не сделает этого никогда, даже под страхом смерти, особенно перед ним. Ему страшно, волнительно, неприятно и совсем немного, буквально каплю интересно. Любопытство легко и невесомо щекочет его изнутри, то самое, что осталось еще со времен чертовой школы, так и неудовлетворенное.       Чанхи уверен, что чувствует это не один. Но подобное понимание ни капли его не успокаивает, а лишь подливает масла в огонь: если Чанхи потянется за рюмкой, он будет смотреть. Точно будет, своим взглядом зорким и внимательным прожжет в нем дыру от нетерпения, злости и еще гаммы чувств, которую, вероятно, он тоже испытывает.       Злость на него давно прошла. Время, возможно, не излечило раны, но гнев и ярость точно сошли на нет. Они оба выросли, сделали свои выводы из всей ситуации и-       — Сону?!       Чанхи не дышит. Резко поворачивает голову влево, с нескрываемым шоком в глазах и приоткрытым в удивлении ртом.       Он смотрит на Чанхи. Этим самым зорким внимательным взглядом. Не отрываясь, держит в руках рюмку и осушает ее в один миг.       Внутри Чанхи что-то надрывается.       Если бы он мог сейчас со стороны посмотреть на происходящее, то заметил бы, с каким волнением и страхом Чанмин на него смотрит до сих пор; увидел бы, как на Сону налетает с вопросами Ханен, как удивлен и шокирован Джейкоб. Вообще-то, эта пустая рюмка вызывает намного большее ажиотажа, чем должна была в теории. Наверное, потому что Сону никогда не был похож на того, кто влюбится в лучшего друга, и это прекрасно понимают все.       Все кажется каким-то сюрреалистичным. Особенно его взгляд. Действительно прожигающий, словно пытающийся добраться до самой сути.       Чанхи смотрит на него в ответ. Затем на свою полную рюмку с шотом. Улыбается немного, больше самому себе, чем кому-либо еще (и тем более — не ему).       Сону стал таким смелым. Раньше этим качеством никогда похвастаться не мог. Чанхи ловит себя на мысли, что ему было бы внезапно приятно, если бы он оказал на это хотя бы какое-то влияние       — Это было… В старшей школе? Да, наверное, — до боли знакомый и приятный голос озвучивает вслух то, что у Чанхи поперек горло стоит, не давая ему возможности вдохнуть полной грудью.       Они никогда не разговаривали об этом. А сейчас Сону говорит все то, что преследует Чанхи последние пару лет, говорит так легко и обобщенно, будто это сюжет какой-то книги, а не их история.       Все кажется какой-то шуткой. Над одним единственным человеком.       Сону все еще смотрит на него, бесстыдно и нагло, отчего Чанхи не может успокоиться. От его голоса начинает болеть голова, а от собственных эмоций сердце трещит по швам. Вообще-то, в мыслях Чанхи это все не планировалось, таким образом: чтобы до блестящих от слез глаз, нервно обкусанных губ и агрессивно расправленных плеч в неведомых попытках защититься.       Но Сону всегда любил нарушать его планы, не так ли? Бесцеремонно и без разрешения.       Он смотрит на него и тогда, когда Чанхи встает и резко уходит. Они все смотрят, это очевидно, но сейчас сожаление или стыд перед остальными — последнее, что хочется чувствовать. Разве что перед Чанмином. Но он предчувствовал это заранее, Чанхи не сомневается ни на секунду.       Громкие «ты куда?» и «хен, все хорошо?». Дверь из гостиной. Коридор. Дверь в прихожую. Первые попавшиеся кеды среди неразличимой горы обуви. Дверь из квартиры.       Вдох.       Выдох.       Возможно, Чанхи был слишком уверен в себе. В том, что справился с этим, что это пройденный этап, о котором вспоминать с каждым днем становится не так уж и больно. Он думал о том, что даже при встрече с Сону в будущем его зажившие раны лишь слегка зудеть будут, неприятно отзывая внутри о прошлом.       Кто же знал, что раны за все это время даже не затянулись. Оказывается, слепое игнорирование проблемы не гарантирует ее решения. Оказывается, блокировка самого факта существования Сону была крайне нехорошим знаком. Оказывается, сам Сону в его поле зрения — уже один большой нехороший знак, которого стоило опасаться с самого начала.       Слишком много открытий для одного вечера.       Чанхи садится на ступени, ведущие на этаж выше. Подъезд освещается холодным светом лампы с потолка, а каменные стены хорошо передают уличную прохладу, заставляя Чанхи покрыться мурашками и слегка поежиться. Ему бы куртку взять хотя бы, сбежать побыстрее и больше в этом месте не появляться, но это тяжело. Крайне тяжело подняться и зайти туда хотя бы на секунду. Потому что они ищут его, задают вопросы. Ребята ведь неглупые, да и Сону все сделал предельно очевидным.       Чертов Сону. И зачем ему это? Сам просил его не трогать и больше не появляться, умолял забыть и ничего не говорить.       Мысль о том, что именно Сону мог со всем справиться, больно колет в груди. Чанхи не кажется справедливым то, что он сам все еще чувствует все это, пока Сону позволяет себе подобные непростительные наглости. Их ситуация не та, где есть страдалец и тот, кто всю боль причинил. Чанхи давно понял — оба были хороши.       Понял ли это Сону?       — Заболеешь, — куртка на плечах, тихий и вкрадчивый голос.       Ну конечно же. Чанхи усмехается, заставляя себя удерживать взгляд на каменном полу подъезда.       — Чанмин позволил тебе выйти? — спрашивает самым безразличным тоном, каким только может. Смаргивает подступившие слезы.       — Все остальные заставили хена позволить мне выйти.       — Никогда не сомневался в нем, — улыбается.       Они молчат. Чанхи краем взгляда видит чужие ноги в грязных кроссовках и облегающих джинсах. Сону стоит рядом с ним, но держит определенное расстояние, не решаясь подняться к нему хотя бы на одну ступень ближе.       Его присутствие неподалеку никак не помогает успокоиться. Перед глазами чужой пронзительный взгляд, пустая рюмка. Самый настоящий кошмар наяву, который еще и не оказался законченным.       — И зачем? — внезапно отзывается Чанхи, поджимая губы. Ему становится все тяжелее и тяжелее скрывать ноющую боль внутри.       — Думал, что ты в порядке.       — Ошибся?       — Ошибся.       — Я тоже. Но легко это признавать, когда у самого ничего не осталось, наверное, — язвит откровенно.       — Я не хотел сюда приходить.       — Но ты здесь.       — Ты тоже.       — Я бы хотел больше никогда тебя не видеть.       — Я бы хотел никогда не говорить тех слов.       Чанхи замирает снова. Медленно встает и поднимает взгляд на Сону. Смотрит сверху вниз, не решаясь спуститься на пару ступеней ниже.       Этот искренний взгляд не спутать ни с чем. И осознание того, что Сону действительно честен сейчас, Чанхи ужасает.       — Захотел все заново? Спустя пять лет?       — Нет. Хочу жить нормальной жизнью. Понял, что без этого никак.       Чанхи хмыкает. Он вновь опускает взгляд вниз, потому что на Сону без слез смотреть долго не может.       Ему не нравится чувствовать себя слабым, точно не в этой ситуации и точно не перед ним. Очень хочется, чтобы Сону тоже пострадал: скрывал взгляд, убегал, испытывал хотя бы каплю той боли, с которой приходится сейчас мириться Чанхи. Это эгоистично и жестоко, несомненно, но он никогда не видел, чтобы Сону было больно перед ним. Слышал от других много разного и не самого приятного, но чтобы собственными глазами — никогда. И это раздражает, заставляет ощущать собственную уязвимость (которой никогда не было) вот в такие моменты.       Правда тогда, пару лет назад, казалось, что это будет в последний раз. Но вот они стоят в пустом подъезде в напряженном молчании.       — Мне бы хотелось, чтобы мы сделали это вместе, — отзывается Сону.       — Отпустили?       — Угу.       — Мне предстоит еще много работы, — вздыхает. — Я даже смотреть на тебя не могу.       — Почему ты не выпил? — резко сменяет тему, прямотой ударяя под дых.       Чанхи молчит. Он прекрасно знает, почему не взял рюмку, но ему кажется крайне ироничным, что причиной их разговора спустя все это время стала какая-то глупая игра, призванная взбодрить ее участников и сделать вечеринку веселее.       — Потому что ты мне не друг. И никогда им не был, — решает действовать чужими методами: сухо и правдиво.       — Тогда кем я был?       — Я не знаю. Но то, что было… Это не дружба, Сону. Ты ведь знаешь.       — Мне комфортно думать об этом так.       — Поэтому у нас ничего и не вышло, — усмехается.       — Я никогда не думал о том, что мне могут нравится мальчики, хен.       — Поэтому игрался с моими чувствами?       — Ты водил меня за нос и не давал четких ответов.       — Я их не знал.       — А я не знал, что со мной происходит.       Чанхи слышит чужой вздох. Сам лишь переводит взгляд на дверь квартиры Кевина и садится обратно на ступени. Внезапно понимает, что куртка на его плечах очень сильно пахнет им.       Делает глубокий вдох и прикрывает глаза.       — У тебя до сих пор тот же одеколон? — выдыхает.       — Да. А ты до сих пор помнишь его запах.       — Да…       Чанхи чувствует, как чужое плечо касается его собственного. Сону садится рядом.       — Ты без куртки? — спрашивает, все еще держа глаза закрытыми.       — Да.       — Благородно, — хмыкает. — Ты стал заметно смелее за эти годы.       — Я многое понял.       — Я в тебе не сомневался.       — А в себе?       — Тоже. До сегодняшнего дня.       — Я видел твою реакцию. Извини.       — За что?       — За то, что тебе пришлось все снова испытать. Я видел, как у тебя задрожали руки. И то, как Чанмин-хен посмотрел на тебя тоже видел. Это не тот вопрос… Который должен был быть озвучен на вечеринке.       — Однако ты все же начал говорить об этом.       — Хены бы не отстали от меня. И я… Решил проверить, могу ли говорить об этом вслух сам. Не могу, если тебе вдруг интересно.       Чанхи думает о теплой куртке, об одеколоне, о прикосновении. Думает о том, как даже с закрытыми глазами его присутствие рядом ощущается, волнами сносит с ног и не дает и шанса на то, чтобы встать и убежать.       Все слишком напоминает то, как было раньше. Это плохо. Чанхи не хочет быть тем, кем он был раньше, не хочет проживать все это снова. Если бы он мог повернуть время вспять, то сделал бы все совершенно по-другому. Если бы он мог, он никогда бы не знакомился с Сону в принципе.       — Нужно поговорить, — шепчет тихо.       — А ты готов, хен?       — Нет, — улыбается. Чувствует, как нервно дергаются уголки собственных губ. — Я не думал, что придется снова возвращаться к этому.       — Мне казалось, что ты злишься на меня.       — Прошло пять лет, Сону. Я не настолько злопамятный. К тому же, я тоже наговорил тебе много плохого.       — Да уж, хен… Мы такие дураки.       — Я в этом никогда не сомневался. А остальные… — обнимает ноги руками и прижимает к себе, укладывая голову на колени. — Остальные все поняли? — открывает глаза.       У Сону красивый профиль: аккуратный нос, пухлые губы, острая челюсть. Он, кажется, заметно похудел с момента их последней встречи. И подрос. Да, определенно точно подрос, это и по голосу слышно. Чанхи помнит его совсем не таким, это пугает.       — Конечно. Не вижу смысла скрывать то, что было так давно.       — Надеюсь, Чанмин уже отвлек их какой-нибудь другой игрой.       — Я уверен в этом, — Сону тихо смеется.       Он не смотрит на Чанхи в ответ. Точно чувствует его взгляд на себе, но сам смотрит куда-то в сторону квартиры. Приятно знать, что Сону боится нарушить момент и спугнуть его прямо сейчас.       — Мы можем поговорить? — спрашивает. Чанхи замечает, как он нервно постукивает пальцами по собственному бедру. Волнуется.       — Когда?       — Когда… Ты будешь свободен? — Сону поджимает губы, сглатывает неуверенно. Его кадык выразительно дергается. — Не сейчас точно. Наедине…       — Я освобожу для этого место в любое время, Сону.       — Тогда нужно обменяться контактами?       — Нужно. У меня нет с собой телефона сейчас.       — У меня тоже. Но ты… Правда готов к этому?       — Мне некуда деваться. Я хочу жить. И ты хочешь жить. У нас общие друзья, компания, сфера интересов… И проблема общая. Даже если я не готов, то сделаю все, чтобы дышать стало легче нам обоим. Потому что иначе я никогда не буду готов, Сону.       — Сделаем это уже ближе к концу вечеринки?       — Да. Я не хочу до следующей встречи говорить об этом, хорошо?       Сону улыбается. Его улыбка не выглядит печальной, нервной, натянутой: она радостная. У Чанхи снова болезненно скручивает все внутренности.       — Тогда я пошел, хен? Я скажу Чанмин-хену, чтобы ничего тебе не говорил. Обсудите все потом.       — Да, хорошо, — выдыхает.       Сону встает. Оглядывается, словно пытается найти кого-то в пустом подъезде. Щурится отчего-то. Смотрит на Чанхи.       Их взгляды пересекаются. На Сону падают солнечные лучи, красиво освещая его лицо и кожу медового цвета. Он смотрит-смотрит, пару раз моргает. Улыбается и разворачивается, направляясь обратно в квартиру. Хлопает дверью.       Хлопок эхом отдается у Чанхи в ушах. Какое-то время ему не хватает сил двинуться, так что он просто кусает губы и тяжело дышит.       Встает и поворачивается к окну. Солнце будто поднимается с ним в одном ритме, больно бьет по глазам и ярко освещает все помещение подъезда. Интересно, сколько они просидели? Чанхи абсолютно потерял чувство времени.       Он смотрит на рассвет. В голове мысли только об одном, но зацикливаться на этом нет никакого желания. Из всего бешеного потока Чанхи вылавливает лишь одну и хватается за нее обеими руками:       Одеколон у Сону очень вкусно пахнет.