Сыграй мне

Доски, увенчанные искусными сплетениями узоров на них, столь же красиво оцарапывают протертые колени. Старые и донельзя пыльные, точно кто-то по ним со всем упорством протоптался, брюки увековечили на себе очередную дыру. Зрелого мужчину, явно бедного, но сохранившего в своем образе былые следы величия и власти, которые, тем не менее, уже не имели сами собой никакого значения и веса, с силой вколотили в деревянный пол. Проплешины в седеющих волосах на макушке и не сходящие морщины меж бровей от частого напряжения на лице намекают на возраст в районе сорока пяти и более лет. Его придерживали за плечи руками с выступающими на них и пульсирующими венками двое здоровенных и безликих мужчин, для изучения на которых остались только дорогие черные костюмы. Преклоненный не сопротивлялся, смиряясь с собственным положением.       — Учиха-сама, мы поймали партнера Кёсея-самы, который посмел сбежать от вас, — в голосе деловитого мужчины справа чувствовался металл, автоматизм и угрюмая, глубокая усталость.       — О, — тонкие аккуратные брови до сего момента безэмоциональго мужчины как бы с изумлением приподнялись, — неужели, наслышан. Деньги? На вопросе Саске повернулся со всей твердостью к своим пешкам, стоящим позади павшего мужчины, и, не получив утвердительного ответа, продолжил.        — Я так понимаю, что погасить многолетний долг сегодня не свезет, да?       — Учиха-сама, я не имею никакого отношения к делам Кёсея, я его не видел уже как два года!.. — За хриплыми, срывающимися на жалостный крик словами мужчины последовал глухой удар.       — Не перебивай, червяк. Может ты болен альцгеймером? Или у тебя амнезия? Тебя точно видели в момент бойни с моей группировкой, вернее, ее устранения. А! Может, хочешь расплатиться возвращением моих таких ценных и погибших людей? — Взгляд Саске в момент поледенел до какой-то незримой вышки. Пока лежащий на полу партнер Кёсея откашливался, молодой глава японской мафии устало упал на диван. В баре лилась какая-то тихая мелодия, а блеск переливающихся холодных оттенков на полу, столешницах и столпотворении бутылок у бара бальзамической отдушиной обволакивал сердце. Заведение это — отдаленное от вечной городской суматохи, но именно это и подкупало нехилую часть богатеньких пьяньчуг и одиночек по совместительству. И все же отчего-то, хотя внешних изменений это место не потерпело с приходом Саске, в воздухе начала нарастать некая тяжесть. Бармены и официанты кидали нервные взгляды на их нового и сейчас единственного посетителя, а кислород грубой проволокой точно пульсацией проходился по их глоткам. Учиха Саске не выделяется высоким ростом или устрашающей тяжестью фигуры, лицо не обрамлено шрамами, что в обыкновенной ситуации так характерны мафиозным лидерам, напротив, он всегда был довольно и даже сверх того привлекателен. И, как-никак, он пугал, настораживал одним своим присутствием даже тех работников, что сталкиваются в этом баре с ним не впервые. Силу, власть и превосходство, очевидно читаемое в его до мурашек проницательном взгляде видел и испытывал на себе каждый в его окружении. Саске вальяжно взял в ладонь стакан с сакэ, который с самого появления Учихи так и не был тронут, и начал тягуче покачивать напиток, обливая стеклянные стенки и раздумывая над чем-то. Алкоголь был практически незаметен, настолько прозрачен и вместе с тем переливающийся блеском, что невольно напомнил мужчине о самом чистом талом снеге из единственного радостного детского события в памяти. Он встряхнул головой, рассеивая ненужные мысли и разом опрокинул в сухое горло все пойло.       —...Он сбежал и оставил меня, я… просто хочу дожить свой остаток жизни, прошу, отпустите... — измотанный должник, не моргая, с надеждой и отчаянием прожигал в Саске дыру. Мафиозный начальник обременительно вздохнул. Он с увеличивающимся напором сжимал в руках пустой, с оставшимися капельками влаги, стакан. Саске не было его жаль, он не испытывал того привычного для нашего понимания урагана злобы, он не сжимал кулаки и не скрипел в яростном порыве стиснутой челюстью, похоже, все, что было в нем — неизменное ничего. Он переживал обиду, отчаяние и злость, перерастающую в бесконечный гнев, очень долго и мучительно постоянно, что в какой-то момент этих чувств, должных эмоций не стало. Вся эта мерзкая сумятица в голове теперь всего-навсего сорванное эхо, что бьет, каждый раз напоминая о своем существовании, по сознанию Саске общей неудовлетворенностью. Урок, усвоенный им — месть. Месть приравнивается к справедливости, правильности и необходимости, пренебречь которой — прежде всего неуважение к себе. Таковы его политика и мироустройство, в сути печальное и до сих пор ничем не окупившееся. Мужчина резко поднялся и молниеносно подошел к смотрящему на него исподлобья провинившемуся, обдавая звонким стуком мелких мужских каблуков все помещение. Медленно и от того более угрожающе Саске присел на корточки, легко стукнув стекляшкой о пол. Черные и матовые, точно бескрайняя пустота, зрачки были расширены до предела, не оставив места радужке глаз. Глава мафии наблюдал до ужаса леденящим взглядом, с таким жгучим морозом в бесчувственном и отстраненном взоре, что, казалось, от этого холода все лицо предателя вот-вот покроется едкими подпалинами. Губы должника подрагивали в немой мольбе или даже молитве, когда Учиха за какую-то долю секунды расколол прозрачное толстое дно, вонзив оставшийся острый осколок в горло лежащему. На ладонь Саске брызнула гадкая, еще теплая кровь темно-алого цвета, а от стен звонко отражался смертельно завывающий скулеж. Мужчина обтер взятым из кармана брюк черным платком испачканную ладонь.       — Разберитесь. — отдал он короткий приказ. Двое подчиненных, очень сильно напоминавшие своей неподвижностью скалы, безразлично кивнули, тут же доставая из под ремня их брюк пистолеты. За стойкой послышался крик до этой минуты настороженно молчавшей девушки, которая в испуге на грани обморока спряталась за деревянную преграду. Среди работников началась настоящая суматоха, но при всей разрозненности телодвижений этих людей, они все еще были крайне осторожны с таким опасным и непредсказуемым посетителем, как Саске, а потому и слова ему не сказали. Но полицию вызвать все же догадались почти моментально. Учиха ненавидел и становился все более раздражителен в такой кипящей паникой и потерянностью обстановке, а потому, сделав пару звонков «своим людям» и вызвав их на место происшествия, со вздохом положил телефон в карман. Он приказал ребятам самим разрешить эту ситуацию, и под ситуацией он имел в виду полицию, что очевидно скоро должна была приехать. Мужчина не любил полицейских, их пресловутый и до тошноты навязчивый героизм, граничащий с полнейшей безучастностью. Он не терпел и даже более — презирал как систему этой самой полиции, так и всех людей, осознанно ныряющих в эту гниль. Однако проблем у него с законом не было, потому что были деньги. Довольно забавно, что он держит полицию под контролем, избегая муторной возни, договоров и риска при помощи коррупции, которая непосредственно и входит в склад отвращения Саске к полиции. Но его преимущественное могущество, тем не менее, не отменяет абсолютное нежелание главы мафии вести переговоры с полицией.        — Ваше сакэ великолепно, — обрывисто бросил в воздух фразу, но так, чтобы услышала парализованная барменша, и оставил купюру на пустой столешнице. Учиха вышел из неспокойного бара, скрылся за углом и сел в черный, непозволительно сверкающий, точно он побывал в тонком и прозрачном слое масла, Mercedes под звуки приближающейся сирены.

***

Полицейские, как и предполагалось ранее, успешно забивают огромный жирный хуй на всю эту возню, завидев выжидающе утрамбованные купюры. Пара полицейских мужчин в возрасте предусмотрительно отошли за угол заведения, с нетерпением перешептываясь с мафиозной бандой и тем самым закапывая еще сильнее свою репутацию в глазах слепой до неизвестной поры общественности. Мертвое тело было безжалостно спихнуто в багажник грузного и крупного автомобиля, а полы и стены уже с компульсивностью движений оттирались от крови дрожащими руками сотрудников. Для так называемых «служителей порядка» пересечка с японской мафией — дело нередкое и даже приятное. Работа становилась значительно прибыльнее, а усилий, что прикладывали полицейские к заглаживанию преступных нонсенсов, требовалось с каждым годом все меньше, потому как грешное влияние мафии ползло с корней по ветвям и до самой верхушки, утягивая в свой порок людей из начальства. Прошло по меньшей мере часа два, прежде чем представители шаткого закона этой страны сели в машину, готовясь к благополучному отъезду обратно в участок. Однако, случилось в этот раз «но», которого в многочисленных происшествиях до этого никак не возникало. Новичок, всего лишь недавно ставший помощником командира отделения, младшим сержантом, — и есть выскочившее «но». Наруто Узумаки потряхивало от давления бушевавшего у него внутри чувства справедливости. Эти два часа выливались на парня безвыходной пыткой. Все ему казалось в совершенной и абсурдной мере своей неправильным: молча убиравшие следы убийства работники, дружеская беседа коллег-полицейских с мафиозниками, деньги, мирно глядящие в ранимую душу Наруто, лежа в приоткрытом кейсе, и руки, то и дело сдерживающие возмущенный порыв блондина. Это все не правильно, вертелось у него в голове, бесчестно и лицемерно до стойкого и нарастающего отвращения. Грязно.       — Как вы можете после этого спокойно приходить домой к своим семьям, — повышенным тоном и не без толики претенциозности в голосе проговорил сержант, — или деньги и правда настолько легко способны затмить вашу честь? Наруто выдернул плечо из сердито сжимавших его ладоней командира, сделав уверенный и очень эмоциональный при его чувственности характера шаг вперед.       — Узумаки-кун, сейчас же..! Дрожащие розоватые пальцы истерично скомкали ткань полицейской формы на бедре. Было очевидно в этот момент всем, что пройдет еще хотя бы минута — этот парень определенно метнется с наручниками и шокером прямо на громил, словно пес, готовый загрызть их прямо на месте. Наруто мигом обернулся на начальника, укоризненно сверкнув голубизной своих глаз, и уже схватился за спрятанное в брюках полицейское оружие, которое и используется в таких особых случаях.       — Если вы так тупоголовы и не станете их арестовывать, то это сделаю я! — с восторженностью, но и не без доброй части страха прокричал юноша. Конечно, сделать Наруто ничего не позволяли коллеги, однако прекратить вечный самонадеянный и наполненный какой-то обидой с отчаянием речевой поток задыхающегося парня не удавалось никому. В этот момент он был особенно схож с диким и беспомощным в одночасье котенком. К такой своеобразной водевили с Наруто в главной роли как-то слишком расслабленно подошел высокий мужчина в таком же черном, как и у всей группировки, костюме. Наруто видел, как до этого всеми действиями своих преступных соратников командовал именно он, потому и сделал вывод, что мужчина наверняка является приближенным непосредственного секретного главы мафии. Он остановился рядом с Узумаки вместе с сотрудником полиции, что до этого с ним вел невозмутимые переговоры, и в его дергающейся брови и сжатых в тонкую линию губах угадывалось открытое недовольство. Лица мужчин, придерживающих Наруто, уже прилично покраснели и запыхались от неугомонного рвения юноши исполнить свой долг. При всей своей уверенности и громкости высказываний в бравадном монологе, парень был, однако, достаточно неуклюж и нелеп. И сейчас, высвободив с огромным упорством руку из под «оков закона», он, неизвестно ему самому — случайно ли или намеренно, прошелся худощавым запястьем по тяжелому подбородку. Челюсть мужчины в черном, тем не менее, не смотря на видимое неравенство его и парнишки сил, на секунду замкнуло, и он непроизвольно начал потирать ушибленное место. В то же время у Наруто в глазах вспыхнула вина и сочувствие, а также рьяное и противоречащее беспокойство. Он даже открыл рот в неожиданном шоке и свойственной панике, чтобы пролепетать привычное ему в жизни извинение, но не стал. Не стал бы он это делать и потому, что осознал бы всю глупость и несвязность произошедшего с его высказанным до этого видением жизни, и потому еще, что его попросту вырубили еще прежде чем Наруто смог бы осознать этот жалкий внутренний порыв.

***

По приходу домой, Саске приправил ту горечь, оставшуюся после выпитого в баре сакэ, еще двумя рюмками терпкого виски. Мужчина уже привык к тому, что, как правило, под вечер ему предстоит очередная встреча запутанным и густым градом мыслей. Он определенно чувствовал, что все эти эмоции, скребущие колкими помехами по уставшим мозгам, были не просто памятью о ярком дне, они были ужасным клеймом из прошлых дней, месяцев и лет. Задолго до нынешнего душевного смирения Учиха злился, царапал ладони ногтями от невероятно безумной загнанности в тупик, рвал в озлобленной панике черные волосы, пил ежедневно снотворное. Но потом он вдруг ощутил, что это не выход, что ему уготован единственный путь — переживание этой головной какофонии. Сегодняшнее 26 ноября знатно помотало мужчину, говоря проще, окончательно вытряхнуло из него все «живое». Он растекся по кожаному упругому дивану измотанной лужицей, запрокидывая со хрустом в шейных позвонках голову на верхушку мебели. По спине проходился бесперебойный марш, Саске чувствовал отчетливые колики, горячку и тягу от затылка вплоть до копчика, как от перевязывающих плотно нитей. Руки мужчины запрокинуты на диван по обеим сторонам от головы, предоставляя позе сидящего расслабленный вид, но напряжение в спине не спадало и даже ощущалось куда более четко в тихом одиночестве. Ему точно нужен массаж с последующей сауной и долгим сладким сном. Вж-ж-ж. Глава мафии тяжело и прерывисто выдыхает от входящего звонка.       — Слушаю. Толстый голос монотонно вываливает на начальника отчет об успешном решении проблемы с полицией, устранении всех следов убийства, включая в его остатки и само тело мертвого. Это привычная ежедневная процедура, что воспринимается Учихой без какого-то внимания или, тем более, энтузиазма. Он прослушивает краткую и крайне формальную речь подчиненного в пол уха, скользя замыленным взором по ковру под ногами, пока его не выдернул из пучины непонятной и сонной фрустрации тот же уже вопрошающий голос.       — Учиха-сама?       — Да, отчет принял, спасибо.       — Так куда нам привести того парня? На секунду Саске поднял глаза на голую стену перед собой в обезоруживающей растерянности, но после обессиленно опустил свинцовые веки, понимая, что на конец этого изматывающего дня не стоит надеяться. Работа — твое пристанище, твоя семья, любовь и, конечно, жизнь, как вытекающее. Или, возможно, как думалось часто не спавшему Саске, очевидная эпитафия на одинокой могиле.       — Ко мне, — осипшим полушепотом выговорил мужчина, не желая прибегать ни к подробностям о каком-то юноше, ни к выезду из дома. Но, подумав с одно мгновение, добавляет с ноткой просьбы: — В два. На наручных часах зеленым подмигивает очаровательные десять часов вечера. Учиха понимает, что не может в целях безопасности того же парня оттягивать встречу с ним надолго, потому как он все еще ясно помнил несколько случаев, когда от долгого ожидания его группировка приходила к нему с новостями о «внезапной случайной, и, вообще, мы не причем, смерти». С рук им он это не спускал, разумеется, но и отрицать наглядную импульсивность его служащих, непредусмотрительно надеясь на их терпение, Саске не мог. Однако, в сравнении с острой потребностью и обязанностью мужчины держать ситуацию в своей цепкой узде, желание хоть не надолго сомкнуть веки и позволить своей нервной системе прийти в удовлетворенное состояние стояло на более высокой ступени моментной иерархической лестницы Учихи. Он завел будильник, окатил себя холодными струями воды, накинул чистое домашнее и уснул почти в ту же секунду, как провалился в постель.

***

В просторном салоне пахло смесью одеколона, сыростью с улицы и душащей тревогой. Горло перехватывало от страха и какой-то агрессивной, отчаянной внутренней борьбы. Вырываться из крепких веревочных пут смысла больше Наруто не видел, да и продолжи он дергать и вертеть руками по сторонам, что крепко перевязаны за спиной, — запястья вот-вот бы обдало огнем. Редкость, но порой и у такого ветреного, эмоционального и несдержанного блондина с комплексом героя срабатывает инстинкт самосохранения или, что еще сильнее поражает при переформулировке, здравый смысл. И все же, при всем его характере-фейерверке и восприимчивости иногда даже несколько поверхностных мыслей, Наруто Узумаки не глуп. Его глаза перекрывает хлопковая повязка, рот заклеен черной, сержант успел подметить эту деталь ранее, еще до того как у него отобрали весь обзор, изолентой, а кисти рук плотно прижаты друг к другу шершавой веревкой. За всю дорогу водитель не проронил ни слова, лишь изредка выкуривая тошнотворные нелюбимые Наруто сигареты. Узумаки молчал, как и мафиозник, потому что понял еще в начале пути, что из него не вытянешь ни грамма нужных сведений. Все, что знал полицейский — его, очевидно, везут к главе мафии для неизвестных, однако, Наруто целей, и машина замедлила движение, заворачивая. Они подъезжают. Грубо выталкивают из машины, ведут строго по неизвестной тропе, подъем по ступенькам, лифт, запинка, косяк и краткое «На месте» — до мурашек от и до казалось Наруто каждое действие механическим и неживым. Наверное, этот момент один из немногих, когда парень в оцепенении не смел более буйно отстаивать себя и свои приоритеты, рисковать и сокращать дорожку бензина от огня. Пару секунд, приложив трубку к крупному уху, мужчина покорно кивал, словно такой его жест можно было проследить сквозь телефонный диалог. Мафиозник открывает дверь, подталкивает Учиху внутрь и также мгновенно запирает его там, оставляя за собой лишь звуки удаляющихся шагов. Хватило всего-то пары раз глупых дерганий за дверную ребристую ручку, чтобы понять, что попытки тщетны. Но не хватило и десяти секунд пустого разглядывания Наруто черного порога у его ног, чтобы осознать собственную беспомощную и непонятную загнанность. Почему? Зачем? Какого хуя? Белобрысая лохматая макушка юноши воспламеняется на контрасте с морозным воздухом квартиры. Сжавшись, тот все же решается повернутся и осмотреть помещение. Холодные, отдающие металлом и голубизной стены, темно-серый и по-идеальному сверкающий пол, что бликами отражает в себе кристальный потолок. Гостиная минималистична и не ограждена дверьми между прихожей и кухней, которая по совместительству является и столовой, удивляя своей поблескивающей мрамором барной стойкой — обеденным столом. Мебель состоит из дивана, кофейного столика и пары тумбочек, однако даже эта скупость, казалось бы, на разнообразие, притягивало своей немногословностью и таинственностью. Каждая деталь в этом будто бы постановочном интерьере была точно вымерена, даже при наличие третьего глаза нельзя увидеть ни одной упавшей бумаги, непромытой ложки или хотя бы косо стоящего ноутбука относительно стеклянной поверхности столика. С самого прихода дом ослеплял и обезоруживал своей точной плановостью, идеальностью. И как по итогу, затмил впечатлительному младшему сержанту все глаза с остатками трезвости его внимания, потому что только спустя пять минут с натяжкой он с непреувеличенным вздохом обнаруживает в гостиной на месте должного телевизора — пианино. Пыльное, выделяющееся острым пятном вычурности, пианино. Неосознанно, пытаясь завериться в увиденном, Наруто подходит и проглаживает подушечкой пальца край крышки инструмента. Она определенно, создавалось ощущение, отделялась от вездесущей ауры безукоризненной и чистоплотной светлины, упираясь угрюмой массой в пол. Всего-навсего пыль, а сколько вопросов, мгновенных, немых и бессмысленных. Наруто слышит стук своего взволнованного сердца. Вся квартира так и кричит о четком и давнем страдании владельца, а воздух комьями глубокой одинокости задавливает стушевавшегося парня. Он взял телефон, немного стукнув себя запястьем по лбу, мол, это первое, что ты должен был сделать, придурок, и с удивлением обнаруживает, что из руки аппарат незамедлительно испарился. Кто-то подошел вплотную к Наруто — испуганному крольчонку в капкане. Тень, что очевидно при всей ситуации приходилась надменной лисой, предсказывающая свою победу, с колкими, словно в книге, флюидами хищника. Когтями она, в прямом и переносном смыслах, вырывает остаточный шанс на свободу, прожигающе вглядываясь к жертву. Наруто недоуменно вглядывается в подошедшего, тут же бездумно выпаливая:       — Ты кто? Уверенно можно сделать вывод, что это никто иной как хозяин этой шикарной квартиры отшельника. Это логично, и парень понимает. Вопросом Наруто лишь хотел в очередной раз укрепить свою подрывающуюся интуицию, внутренне прекрасно, но и не без мандража ощущая на своей плоти, кто это. Изящными пальцами мужчина, все еще остававшийся официальной загадкой для Узумаки, повертел пару раз телефон юноши.       — «Черная лиса», — с какой-то полусонной хрипотцой в стальном голосе проговорил Саске, приковывая внимание Наруто к отливающим лунным блеском и иссиня-черным, точно тягучий мазут, глазам, — знакомо? Из темного, зловещего гипноза проницательного взгляда главы мафии Узумаки вернул по-прежнему крутящийся смартфон в ладони мужчины. Мгновенно в наполненных океанической голубизной глазах колыхнулся шторм, привнося в юное тело привычную напускную смелость, злость и обиду (?). Младший сержант вздернул подбородок, поднял голову и показательно вдохнул в легкие побольше воздуха.       — Знаю, — резко подается вперед вытягивая руку в сторону телефона, но не успевает и хватает пальцами лишь бесформенные кислородные комья, так как Саске также резво среагировал, отпрянув,— телефон отдай!       — Дослушаешь — отдам, парень. Ты полицейский, только недавно начал работать. Весь преисполнен громкой отвагой, надеждами и наивностью. До определенного момента в жизни это пройдет. Но моя задача помочь тебе понять кое что, а именно — систему той паутины закона, в которую ты влип. Ты обязан уяснить, что, если ты не передумал терять свое хваленное местечко в японской полиции, главными являются отнюдь не лейтенант, — Саске сел на диван, упираясь спиной в его спинку и глядя на несколько озадаченного, но гордого парня исподлобья, все еще, однако, не теряя свое явное превосходство, — не инспектор и даже не начальник вашего гнилого отдела. А я. Твое рвение было бы похвальным при ином раскладе, но сейчас оно от и до бес… Саске не договорил. В квартире не горят огни — не включен телевизор, лампы или хотя бы ночник, единственным светом служит лишь изломленный под широкими стеклами луч луны. От этого жилище кажется еще более холодным и отчужденным, и, тем не менее, достаточно светлым, чтобы не спотыкаться о каждый косяк или мебельную ножку. Саске нравилось сидеть в гостиной ночью под натиском яркого полнолуния и затмевать свои мысли его великолепием. И сейчас пятна света обрамляют в случайных местах лицо блондина, его лохматые волосы, шею, кое где измятую полицейскую форму, особенно сильно подчеркивая и преобразовывая во что-то мистическое завораживающую глубину глаза Наруто. Волны и всплески, бьющие о скалы и отражающие самое чистое голубое небо, окружают ссужающийся зрачок. В сиюминутном моменте под градом лунных пятен, от мелкого к крупному, создается новое произведение искусства. И хоть Саске отчетливо наблюдал перед собой распускающийся, словно лотос, драгоценный и точно не из этой реальности росток, ему было не свойственно терять голову от чьего-либо очарования. Он, недолго просидев на диване, подскочил и сделал вопрошающий шаг в сторону Узумаки. Мужчине хватило оглядеть освещенную сторону парня с головы до померкших в тени пят пару мгновений, чтобы с твердостью задать скорее риторический вопрос:       — Ты сын Кушины?       — Откуда ты..?! — рефлекторно отступив, Наруто сглотнул и, помолчав с минуту, одиноко дополнил, — я не видел ее с четырнадцати лет.       — Конечно. А знаешь ли ты, что она оставила после побега? — глава мафии начинает быстро наступать на обомлевшего Наруто, что в таком же темпе отчаянно пытается не сокращать свое личное пространство, пока не упирается спиной в стену. Учиха настойчиво подошел к Узумаки вплотную, обрубая все пути к отступлению и с эхом хлопая ладонью по стене сбоку лица парня. Сейчас, как никогда, мафиозник по-настоящему оправдывает своей хищное прозвище. Он точно ножом вонзает лезвие своим вымученным и долгим взглядом в потерянного Наруто, задирая черный край футболки вплоть до шеи, преподнося оголенную грудь, пресс и заманчиво проколотый пупок для обзора полицейского. Как и с музыкальным инструментом, Наруто не обращает поначалу внимание на самое, казалось бы, выделяющееся своей чернотой на бледной коже и болью, пятно. На груди, чуть ниже ключиц и ровно, будто вымеряли по линейке, по центру горело пережитым страданием клеймо такого же цвета, что и глаза у мужчины. Клеймо «черной лисы». Наруто выдыхает надломлено, чувствуя нежеланную скопившуюся влагу в бегающих глазах. Он встряхивает головой, отворачивая лицо от нагого торса Саске и этим пытаясь хоть как-то помочь себе, защитить от пульсирующего в висках непринятия и глухой боли. Парень всеми внутренними порывами пытается оттолкнуть веру в то, что шрам — прямой след от сбежавшей матери, когда морозные, отрезвляющие пальцы берут его за челюсть и разворачивают обратно, заставляя на этот раз впиться взглядом уже в чужие глаза. Черные, многогранные, уставшие и черствые. Язык Наруто связало морским узлом, а слюна обеспокоенно застыла где-то в глотке, из-за чего в немом рту пересохло. За мимолетную пару секунд ставшими влажными и покрасневшими глазами Наруто оглаживал темные просторы перед собой. Саске непоколебимо стоял, ни капли не двинувшись, и прожигал водяное взволнованное цунами перед собой в ответ. Они стояли бы вечность, ища друг в друге неопределенное и неизвестное для них самих что-то, пока Наруто не прошептал вопрос, звенящий надоедливой сиреной в голове, хриплым и дрожащим голосом:       — Кто моя мать для тебя? Непонятно — кто брал верховенство в их зрительном сражении. Черный лис, вынюхивающий слабые прожилки в почве под голубым небом, на которые можно надавить, или обрамленная печальными тучами синева над его головой, которая вот-вот обсыплет тяжелым градом. Накал, нарастающий со скоростью крутящегося барабана в стиральной машине, ловко варьировал вокруг двух застывших тел, уверяя каждого в своей осязаемости. Но и столь же быстро испарились острые межличностные молнии, стоило Саске убрать свою ладонь от стены и равнодушно отвести взгляд. Безразлично — именно так хотел Учиха, чтобы расценил его взгляд Наруто, но на деле где-то в глубине кольнуло. Бесчувственность и отстраненность являлись неминуемо нарочными, а напряженное игнорирование, схожее скорее с убеганием, — самый увесистый аргумент в этом утверждении. Саске развернулся к парню спиной и быстро зашагал к барной стойке, пока Наруто так и остался, точно приросший корнями на месте, стоять наедине со своей проницательностью и как следствие — жуткой заинтересованностью в тайнах «черной лисы». Саске ничего не сказал Наруто, но говорило его пугающе ровное клеймо. Оно заставляло Наруто вновь и вновь окунаться в назойливый омут многогранных догадок, предположений и теорий. Парень всегда видел в матери луну — меланхоличную и загадочную, в каком-то роде одинокую душу. Даже сейчас с непередаваемым упорством он не смог бы вспомнить о ней чего-то конкретного. Она манила, она погружала в свой свет свое чадо — Наруто — снова и снова, вместе с тем, неведомым образом, оставаясь в вечной тени. Он не помнил ее, потому что он не знал ее. Юноша падок на фантазии, особенно в молодом возрасте. Его мама — «самая любящая, щедрая, добрая и просто ангел». Тщедушные розовые очки растоптало в зловонной и болезненной слякоти — реальности — печать на белесой груди. Легко может рухнуть как модель твоего мироздания, так и вшивые неизведанные надежды на человека, стоит подкинуть зацепку не из твоего жалкого сюжета в голове. И клеймо, черное, тепленое и обезоруживающее — его единственная зацепка, позволяющая, хоть на никчемный миллиметр, но начать возносить представление о женщине, родившей Наруто. Пусть эта личностная вышка и будет небольшой, оставляющей ожоги. Парень «отряхивается» от недавнего шока, чувствуя как мимолетно его тело посетили толпы мурашек, и со вздохом нарушает долгое молчание:       — Я понял, и мне жаль, если это правда, — Наруто подошел к мужчине, наливающему виски в низкий стакан, и выжидающе протянул руку, — теперь верни телефон, я должен уйти.       — Ох, парень, впредь ты должен только деньги. Твоя мать не только, сбежав, оставила… — Саске сощурился, на момент прерываясь, —… след, но и задолжала мне приличную сумму. Наруто с готовностью нахмурил брови и поджал губы в ожидании, на подсознании он предполагал такой исход их с мужчиной откровений, хотя сердце все же боязливо заколотилось, готовясь вырваться из тесного пространства.       — Сколько? Недолго смерив чуть напрягшегося полицейского задумчивым прищуром, Саске кротко проговорил после паузы:       — Скажу, как отдашь, — точно воду, за одно мгновение залил себе в глотку жгучую, пьянящую смесь, — не переживай, времени потребуется уйма. «Это издевка?» — подумалось Наруто моментально, как только до него донесся непринужденный тон собеседника. Но после столкновения с серьезными не моргающими глазами поодаль он понял: «нет, это констатация факта». И только Узумаки, уже порядком измотанный неожиданными событиями сегодняшнего дня, собирался вновь попробовать вернуть себе свой же телефон и покинуть стремглав вольной птицей эту промерзшую в прямом и переносном смыслах квартиру, как в желудке булькнуло. Живот покрасневшего парня слышимо заурчал. Возможно, это влияние неопределенного количества выпитого спиртного, а может это немое лунное обаяние, играющее узорами на красивом юношеском лице, или, на крайняк, отпечатки усталости, но Саске улыбнулся. За долгое время, непривычно ощущая как напряглись мышцы в районе слабо растянутых губ, он пребывал в благоприятном расположении духа. Он и не заметил, как с появлением этого искреннего и такого героического парня скрежет шипастых воспоминаний незаметно стих.       — Садись, накормлю, — и, отвечая на недоумевающий и недоверчивый взгляд, глава мафии с привычной строгостью проговорил, — до завтра твой телефон со мной. Чтобы вернуть долг ты будешь работать на меня и временно жить в моем доме. Даже и не думай уйти.       — Но меня уже ищет начальство! Коллеги!       — Их оповестили о том, что ты «на беседе с Черной лисой», а новую информацию на счет тебя мы приготовим и преподнесем уже завтра.       — Но… а как же моя семья? Моя жена не сможет без меня, а дети…       — Хочешь манипулировать моим чувством сострадания? Ты знал, что искусством лжи нужно овладевать долгие годы, а я закончил курсы физиогномики? Нет у тебя семьи, да и друзей нигде не наблюдалось. Наруто обреченно вздохнул, понимая, что для диалога с известным во всех округах Японии главой мафии «Черной лисой» изначально было уготовано предзнаменование краха. В жилах, тем не менее, по-прежнему бурлила негодующая кровь и парень, все не унимающийся, решительно сел на стул у стойки.       — Я не смогу работать на мафию, пойми правильно, я пришел в полицию, чтобы бороться с такими как ты.       — И ты до сих пор верен своим принципам, даже когда я изувечил твою наивную веру в японскую систему закона? Тебя вообще не смущает, что придется противостоять самой вышке? — Саске выгнул бровь и, внутренне заливаясь смехом, поставил перед Наруто рамен быстрого приготовления. По парню без слов было понятно, что он с головой погружен в мыслительную борьбу. Борьба его веры в лучшее и суровой действительности, борьба истерии и самоконтроля и, наконец, борьба «есть или не есть рамен». Желудок жалобно вновь запел привычную песнь. Что ж, хотя бы один пункт Наруто для себя разрешил, взяв в руку палочки и глянув на свое отражение в бульоне. Или два? Ведь его рот наполняет горячая лапша, гостеприимно предоставленная главным преступником родной страны, что говорит душевной потерянности и перестройке мировидения бедного парня в данную секунду. Мужчина долго сверлил Узумаки безэмоциональным взглядом из под опущенных ресниц, после хмыкнув, словно увидел в Наруто открытую книгу. А потом его взгляд цепляется за старое и привычное, но в тот момент появившееся как из вакуума, пятно. Пианино.       —… К твоему счастью, есть альтернатива. Пианино. Будешь играть мне на нем. — Слова черноглазого выкатились внезапным для обоих валом и повисли в тишине, необдуманно, но так естественно сказанные.       — Ха?... Но я даже играть не умею, — Наруто отставил чуть недоеденный рамен и прожигал в Саске дыру, как бы выпытывая, серьезно ли он.       — Одна мелодия. Я дам тебе неделю, чтобы ты ее разучил. Если не получится, то будешь в любом случае работать с моей группировкой, — пожал одним плечом невзначай мужчина. Начало конца? Бред? Забавная игра? Тупая и размытая форма издевательства? Сумбурно и дико было для обоих все, начиная от самого предложения Саске, окатившего проливным дождем в сухой пустыне, побыть Наруто его личным пианистом и продолжая уже в самых трудоемких, как показалось юноше, днях его кряхтением над инструментом. Донельзя странным и непонятным представлялось для Узумаки такое предложение, но тот почти сразу же увидел в нем свой маяк и единственное спасение из черного, точно перья у вороны, океана — пытка, зовущаяся работой у «Черной лисы». Поэтому парень стал учиться. Усердно, целыми днями, приняв свою участь нахождения в четырех незнакомых стенах круглые сутки. Его пальцы казались ему негнущимися, как деревянные, а ноты и последовательность клавиш вновь и вновь, как нарочно, будто бы смеясь над беднягой, выскальзывали из перегретой светлой макушки. И тем не менее, он правда старался, словно бы сам уверяя себя в том, что у него что-то да может получиться. И чем ближе подступал выведенный «красным» срок, тем реже юноша позволял своим векам прикрывать уставшие глаза и тем чаще в квартире разносились стучания по клавишам. Саске не мешал и не донимал погруженного в задании, касающееся, казалось, его жизни и смерти. Не доставал ни излишним вниманием, ни разговорами, ни даже едкими шуточками, что не раз норовили проскочить из уст мужчины в воздухе, когда комнату разрезали особенно неумелые музыкальные навыки. Саске терпелив, ведь его участившееся наблюдение за напряженным парнем, что можно было с уверенностью назвать хобби мафиозника, требовало этого терпения. Но не стоит упоминать в слух никому из них, что их трудолюбие и увлеченность давно переступили за порог одной недели.

***

Мелодия стала чуть более складной, а пальцы, наконец, сменили свою форму с деревянных на затвердевший пластилин, это было продвижение, пусть и небольшое, но заметное для обоих. Однако теперь не те ноты, случайно попавшие в красивую песнь пианино, особенно сильно выделялись на общем, более или менее созвучном фоне. Полнолуние вырывается из цепкой хватки седых туч, лучами освещая застывшую в воздухе ладонь. Светло и холодно… многозначительная глубокая тишина, исходящая, будто, от самой луны, накрывает парня сладкой истомой, чем напоминает ему первые минуты его нахождение в этом доме. Блондин рвано выдыхает, разлепляя сконфуженно веки и устремляя взор на накрывшую его руку изящную ледяную ладонь.       — Ты не так переставляешь пальцы во время игры, — полушепотом, низко и в этой атмосфере не без толики некой мистики в голосе произносит мужчина над ухом зардевшегося Наруто. Это был первый, единичный случай, когда Саске позволил себе напрямую влезть в процесс самообучения парня. И Узумаки хотел было уже возмутиться, мол, если играть умеешь, то я для чего здесь мученика из себя корчу неизвестно сколько дней, как указательный бледный палец с напором вжал тот же палец на руке Наруто в нужную клавишу. Медленно и не спеша мужчина молча командовал движениями пальцев блондина, заставляя чувствовать Наруто «в его руках» безвольной, утомленной, но и приятно умиротворенной марионеткой. Обволакивающий холод, испускающийся из плотно державших его мужских рук сладкой пеленой забытого расслабления накрыл Наруто с головой. А шепот, уверенный и немного хриплый, ассоциативно напоминающий расстилающуюся по поверхности узорами лаву, лишь подстегивал разливающуюся внутри Наруто атараксию.       —… Понял? — Закончил свой краткий инструктаж и обучение Саске и мельком глянул на «ученика», прильнувшего непроизвольно к его груди. Разморенный медленной убаюкивающей на секунду прохладой, Наруто сам не заметил, как спиной прижался к мужчине, стоявшему чуть позади, и опрокинул на его плечо голову. Саске, явно опешивший от такого, несколько растерялся, резко развернувшись лицом к Наруто в анфас и отрывисто одернувшись телом. Но не отпрянул. Что-то в нем отчаянно просило подождать чего-то, пробуждало интерес и умиление. От неожиданного движения опоры, плеча мужчины, голова Наруто наклонилась, чуть ли не упав, в сторону, да так, что на его губах застыло чужое дыхание. Ресницы томным и манящим навесом прикрывали матовые голубые глаза, в то время как у Саске взгляд оставался таким же прожигающим, колким и всепоглощающим. В один момент сердца обоих толкнулись в унисон, от чего юноша удивленно выдохнул, распахнув глаза, а мужчина не подал виду, лишь больше заинтересованный разыгрывающимся сюжетом. Наруто нервно, с предполагаемой паникой, отстранился на пару тройку сантиметров от безупречного лица, лепеча извинение в одном купе с оправданиями и одновременно покрываясь румянцем смущения. Саске не слышал. Опустив пальцы на встрепенувшийся пшеничный затылок, он потянул макушку парня к себе, тут же без предисловий вовлекая в поцелуй. Который раз этот юный герой без плаща разрушал привычную и хладнокровную последовательность мыслей в голове Учихи? С охотой, словно желая тщательно распробовать вкус, Саске переминал влажные губы Наруто. Проводил по ним языком, причмокивал, легко оттягивая чувствительные половинки, все еще не спеша углубляться, создавая тем самым негласный вопрос. Наруто сидел закаменевшей статуей, обомлевший, пока его рот уже после секунд пяти сам рефлекторно не начал подаваться на встречу таких приятных и интимный ласк со стороны. Его рука придерживалась за плечо мужчины, пальцами то сжимая, то вновь расслабляя охват в такт танцу их уже разгоряченного непонятной жадностью поцелуя. Затем, также внезапно, как и началось их страстное откровение, Наруто обрывает это действо, уже чувствуя приток мороза от знакомых пальцев на своей шее. Он чуть отдаляется, смотря с вопросом, с румянами на щеках и ушах и с припухшими губами. Глаза, однако, вместе с тем полны и упрямого противоречия — усложнение попыткой в логическое обоснование этого порыва, идущее под руку с воспламеняющимся желанием.       — Зачем…?       — Много думаешь. Саске перехватывает руку Наруто, так и оставшуюся лежать у того на плече и, рывком поднимаясь, прижимает парня к сложному пианино. Поясница голубоглазого больно упирается о край музыкального инструмента, что только недавно, под пристальным руководством Саске, издавал чудную мелодию. Ногтями Наруто впивается в лакированную деревянную глади, встревоженно сглатывая ком в горле и смотря прямо в глаза напротив.       — Тебе понравилось, — в очередной раз констатирует не озвученную истину мужчина. Случайно в голове Узумаки всплывает фрагмент, в котором Саске упомянул о курсах физиогномики. Он усмехается в вновь накрывшие его губы «Черной лисы», подавляя смиренный смешок. Уже не раз Наруто преступал через свои, как оказалось, ненадежные принципы, что ловко подминал под себя Саске, так что изменилось сейчас? Внутренний рычажок, не подводивший все предыдущие года, дал сбой, расширив границы полицейского. Всю инициативу, не смотря на охотное движение на встречу со стороны Наруто, мужчина берет на себя, властно изучая языком неизведанные просторы — десна, зубы и небо, наконец сплетаясь с языком и создавая ритмичные и, как показалось самому Наруто, очень сексуальные толчки. Ладонью Учиха тянет волосы на затылке Узумаки, принуждая запрокинуть голову и оторваться от поцелуя. Тут же глава мафии припадает губами к открытой и источающей пар шее, ключицам, плечам, ведя языком, во многих местах оставляя засосы с четкими следами укусов. «Животное» — думает про себя Наруто и впивается зубами в белоснежную шею в отместку, с еле ощутимой болью прокусывая, но и тут же зализывая покрасневший участок. Саске тихо хмыкает, с каким-то пугающим азартом смотря в глаза шальному юноше и моментально позволяя твердой руке змеей проползти у парня под футболкой. Он с нажимом прокручивал сосок меж пальцев, чувствуя как тот затвердевает. Наруто внезапно и высоко охнул, прикусывая губы от стеснения, пока второй рукой Саске задрал ненужную ткань вплоть до подбородка полицейского.       — Держи, — мужчина вкладывает в послушный рот парня край футболки, заставляя прикусить, — и только попробуй выпустить. Наруто с предвкушением хлопает ресницами и резко жмурится, как только с него одним ловким движением стянули спортивки. От трепета и волнения на стройных ногах парня редкие и светлые волосы встают дыбом. Он не знает, куда деть свои руки, а потому продолжает насильственно впиваться ногтями в черный край пианино. У Учихи от этой душевной и очаровательной картины внизу живота давяще скручивается узел, он чувствует каждый разгоряченный поток крови внутри, что сейчас приливает лишь к одному месту. Губами мужчина проводит извилистые тропы по внутренней стороне бедра, уже разведя в стороны немного дрожащие ноги парня. Прикусывает напрягшуюся мышцу у самого паха, слушает периодическое прерывистое мычание в уже мокрую от слюны ткань и млеет от частого и возбужденного дыхания Наруто. Стоит не только у инициатора, да? Об этом откровенно кричит липкое пятно от сочащейся смазки из выпирающего бугорка в боксерах. Незаметно для себя самого, но крайне похотливо со стороны (Наруто) мужчина облизнул пересохшие губы. Взяв покрытого легкой испариной парня за бедра, упираясь большими пальцами в тазовые косточки, он срыву с частичкой привычной холодной надменности в движении, переворачивает Наруто на живот, облокачивая того грудью о поверхность инструмента и заставляя выпятить зад. От неожиданности Наруто раскрыл рот в изумления, приглушенно ахнув, от чего из цепкого захвата зубов предательски выскользнула ткань. Узумаки сжимает кулаки, прижавшись всем телом к холодному клавишному, пока аккуратные пальцы главы мафии юрко заползли под эластичную ткань трусов и поддели, спуская их до колен. Наруто пугливо вздрогнул, пока его щеки продолжали сгорать от унизительного положения. А затем он и вовсе вскрикнул, стоило хлесткой ладони со звуком шлепнуть по ягодице парня.       — Я что говорил про футболку? Не стоило раскрывать рот, — и ударяет второй раз по другой ягодице со среднего размаху и немного болезненно, — впредь следи за своими зубами. Наруто вновь полу вскрикивает, полу шипит от второго шлепка, а Саске, воспользовавшись услужливо приоткрытым ртом партнера, неглубоко ввел внутрь него два пальца, соприкасаясь с языком.       — Оближи. Лишних вопросов и протестов формальная процедура не заняла, потому уже спустя пару минут сзади у Наруто двигались внутри пара мокрых пальцев, растягивая, а позвонки выцеловывали губы, пытаясь отвлечь от неприятных ощущений. Наруто надрывно дышал, глотая в исступленном удовольствии комья воздуха, ставшего в миг невообразимо душным. Твердый член нетерпеливо терся о поверхность инструмента, призывая к скорейшей разрядке, а комок нервов в достаточно подготовленном отверстии пульсировал воспламеняя зверское желание все сильнее. Наруто шепчет, неистово и бездумно, чтобы Саске поторопился, тем временем позорно и жалко до умиления потираясь возбужденной головкой о пианино. Саске рвано выдохнул от неконтролируемого шторма, настигающего все его здравомыслие. Позволяя себе еще раз слегка шлепнуть Наруто, мужчина натягивает резину и совершает первый, неглубокий толчок, вырывая сдавленные, мычащие куда-то в покусанное запястье стоны у парня. Пианино, давно уже не пыльное, с тех пор как поселился у Саске неожиданный пианист, покрытое мутным паром от увлеченных друг другом тел, отражает все те же завлекающие ночные лучи.