Багровые пятна. Дневник Шелли.

[Очень мелкий женский почерк, водостойкие чернила.]

28 августа 2007 года, вторник.       Дорогой дневник. Здравствуй. Так неожиданно приходится начинать все заново — твой предшественник утонул и… вот. Может быть, позже расскажу.       А сейчас я хочу с тобой познакомиться.       Меня зовут Шелли. Шелли Уинсток. Мне 15. Я сейчас сижу в чужом доме, в темноте, и греюсь у костра из чужих стульев. Я одна уже два месяца.       Это трудно описать словами — мои чувства. Я вкратце расскажу, что было до этого — ты запомнишь, я знаю. Ты самый лучший молчаливый друг.       Месяц назад я вышла из дома, потому что родители не вернулись из поездки, и я ни до кого не могла дозвониться. Я домоседка, могу месяцами никуда не ходить — но кончился кофе, и сладости, и очень хотелось мармелада. И я уже сильно волновалась, где мама с папой, уехавшие «в Шарлотт, по делам».       Вышла из дома — а там, как в фильме ужасов. Слишком тихо на улице. И всюду. Обычно оживленные авеню поражали пустотой, лишь изредка попадались припаркованные машины.       Обыденно веселого щебета птиц не нарушал даже отдаленный шум. Я едва нашла дорогу домой поначалу… И сейчас, как вспомню — снова ежусь. Хоть уже и привыкла. А там… дошла до магазина — ни кассира, ни покупателей. Пришлось взять, что хотела, оставив наличные на стойке. И уйти, панически озираясь. Я тогда совсем ничего не поняла, было очень страшно…       Если честно, я и сейчас ничего не понимаю. Знаю только, что все люди куда-то пропали. И в городе сразу стало так неуютно, неприветливо… До жути.       За два месяца парковые газоны заросли и выглядят дико, ходить по ним теперь всякое желание пропало. Я видела, как в маркет заходил гризли и гремел тележками — это было круто, но и страшно. Обычно медведи ходят по пригороду, а глубже в город их точно никто не пустит, скорее пристрелят. Ну вот, лишнее пишу…       Так… В общем, многое произошло. Например, через неделю, как я вышла, не стало света. Да, да. Была гроза — почти шторм — и в ее разгар, наверное, где-то оборвало провода. Или еще что. Но света нет. Так теперь и живу — у костра, как бойскаут. Нашла котелок, в нем грею воду для еды. Три дня назад решилась перейти с быстрой еды на нормальную и сготовить суп. Получился гадкий, не знаю, почему. Раньше готовила хорошо…       Мне очень тоскливо. Когда совсем скучно, я просто лежу и сплю. Когда могу заставить себя что-то делать — хожу по городу, ищу что-нибудь полезное. Или читаю книги.       И все-таки, я не оставляю надежды найти кого-нибудь. Хожу от дома к дому… Не может же быть такого, чтоб я одна осталась в многомиллионном городе!       Да. А два дня назад был ливень и я поскользнулась. Упала в канаву и старый дневник шмыгнул в сток вместе с ручкой. Нелепо так. Я уже даже и не помню, зачем его достала…       Что-то меня разморило у костра. Пора тушить огонь и спать. Доброй ночи, дневник.       Конец записи.

[Тот же почерк, ближе к концу буквы начинают разъезжаться и скакать в размерах.]

29 августа 2007 года, среда.       Дорогой дневник, здравствуй. Сегодня снова есть, что тебе рассказать.       Я проснулась от шума. Шуршание пакетов. Встрепенулась — очень страшно, и вдруг — радостно. Но, все же, испугалась сильнее.       Открываю глаза — собака. Какая-то дворняга рылась в моей еде самым наглым образом.       Я села — а она на меня рычать. Совсем сдурела. Хвостом виляет, но рычит — тихо так, жутко. Пришлось гнать ее из квартиры ножкой от стола. А она даже так чуть не покусала.       Страшно было до дрожи в коленках. Теперь буду закрывать двери.       Еще книжку взяла в магазине. Чарльз Диккенс, «Большие надежды». Кажется, не считая этого романа, я прочла всего Диккенса. Учительница по английской литературе оценила бы…       Очень скучаю сейчас по маме. Вчера скучала по папе, но не так сильно. А сейчас хочется от тоски лечь и не двигаться. И так, пока что-нибудь меня не убьет…       Давно ведь бросила идею повеситься или сброситься с крыши. Жить все-таки не так страшно, как бы скучно и тоскливо ни было. Но умереть хочется часто. Парадокс.       Каждый день, кажется, равен вечности. Давно бы сошла тут с ума. Милый дневник, только ты и спасаешь. Спокойной ночи, друг.       Конец записи.

[Неровным почерком.]

31 августа 2007 года, пятница.       Дружище, ты не поверишь! Я видела человека! Наконец-то! Сегодня ходила за консервами и видела в маркете человека! Настоящего!       Конечно, подозрительно немного — силуэт такой, закутанный в плащ до кончика носа, озирается постоянно. На улице пасмурно, конечно, дождь накрапывает — но не холодно совсем! И бояться вроде некого…       Лица не видела, но ходит, как мужчина. Проследила до дома в полквартала отсюда. Вечером в окнах отсвечивал фонарик.       Нужно узнать, кто это и зачем он ходит по домам. Собираю вещи.       Утром пойду искать его — может, он тоже ищет людей…       Пожелай мне удачи, приятель.       Конец записи.

[Нервный, прерывистый почерк]

1 сен 2007       Он чокнутый!!! Едва спряталась.       Похоже, нужно бежать из города — а то меня найдут и убьют.       В общем. Заметил меня этот псих, и побежал ко мне. И ладно бы что, но он на ходу пистолет достал! Я от него — а он стрелять! Ни разу не попал, выстрелов десять сделал, а я все ждала — вот сейчас, бум — и я упаду… Но нет. Перестал стрелять, побежал за мной… И все — молча. Я тут уже за угол свернула и спряталась.       А он так ни слова и не сказал. Только пыхтел, как кипящая кастрюля, когда мимо пробежал. Я тут же тихонько перепряталась в место понадежнее, два квартала шла. Думаю вот, куда дальше идти, и

[Написано дрожащей рукой, ручка едва пишет, поля — в росчерках, повсеместно бурые следы, следующие страницы склеены намертво]

Не знаю даты.       Дорогой дневник. Ты мой спаситель. Похоже, пару дней пролежала без сознания… Не знаю, сколько. Очнулась — в голове мутно и ничего не вспомнить. Рядом тот человек, наверное, о котором писала. Сижу в луже крови, и мне то ли весело, то ли рыдать хочется…       Тошнит сильно, голова кружится. Висок и шея болят. Носом дышать больно, и губы разбиты…       Не знаю, как я с ним справилась. Не помню. Но у него в горле моя ручка была… А мужик-то лет сорока, и даже в мертвых глазах — безумие. Его взгляд не передать…       Мне страшно, друг. Я знаю, ты ничего не можешь подсказать, никак не утешишь…       Хочется вскочить и убежать, и бежать, подальше, пока сил хватит. А я сижу в уже подсохшей липкой луже и пишу вот это.       А еще ты промок в крови, знаешь? Много страниц слиплось намертво, только первые живы. Но даже те испачканы чуть-чуть.       А страшно — вдруг и правда есть еще люди, но они все вот так же, с катушек посъезжали? Хотя я сама скоро умом поеду. Перечитала — такой сумбур в записях, чем дальше — тем страшней…       Сидела, час наверное, и ревела. Но почти успокоилась. Даже руки не так дрожат.       Нужно переодеться, перебрать вещи в рюкзаке и поискать новую тетрадку. И убраться отсюда подальше…       Место кончилось. Мысли тоже.

[Твердым, красивым мелким женским почерком.]

      Конец записи.