So mote it be

Война длится уже так долго, что, если бы не совершенная память, Моракс утратил бы счёт отнятым жизням. Поверженная сегодня архонт снов — лишь одна из многих, кому не удалось вырвать место среди изначальных богов Селестии. Не удалось и более не удастся. Моракс устал — и лишь потому принимает облик, близкий к человеческому. Дракон хорош для степенного возлежания на нагретых солнцем скалах, хорош для кровопролития, но слишком много сил требует эта форма, да и слишком много внимания привлекает… Впрочем, едва ли больше, чем одинокий путник среди скорбных вымерших пустошей, затянутых пеленой дыма и пыли, такой плотной, что осквернённая кровью и смертью земля ещё не скоро увидит солнце. Моракс слышит немой крик родной стихии, и хотел бы пообещать, что скоро всё закончится, но он никогда не лжёт. Бог контрактов не имеет права на ложь. Тёмный силуэт в клубах пыли сперва кажется маревом. Не может быть никого живого в этих землях. Архонт снов об этом позаботилась при жизни — не изменит себе и после смерти, продолжит отравлять всё, до чего дотянется своей волей, дурными своими амбициями. Марево, однако, не исчезает, не развеивается — приближаясь медленно, словно не во сне, а в мучительном кошмаре, силуэт обретает материальность. Якша. Совсем юный, едва разменявший несколько веков. По меркам бессмертных — почти ещё ребёнок. Измождённый, с горящими на худом бледном лице янтарными глазами — ноги его едва держат. Пройдя лишь несколько шатких шагов, он падает на колени перед Мораксом. Даже если он и хотел бы напасть — сил не хватит, но на всякий случай Моракс сжимает древко возникшего в руке копья. Обессилевший или нет, ребёнок или древний старец — в этой войне, уже поглотившей Гуй Чжун, нельзя доверять никому, с кем не скован контрактом. Якша пытается подняться — и не может. Он не выглядит раненым, запятнавшая его лицо, волосы и одежду кровь — чужая, и всё же, от него до того ощутимо веет болью, что у Моракса начинают ныть виски. На нём отпечаток сил архонта снов, и этого должно быть достаточно, чтобы без лишних церемоний счесть его врагом и вынести вердикт, но Моракс всё же колеблется. Хоть его и прозвали богом-воином, он отнюдь не наслаждается боем, нет, его бы воля — конфликты урегулировались бы за столом переговоров, и не было бы нужды поднимать что-либо тяжелее именной печати. Но ход войны определять не ему. Покуда он не получил благословение Селестии, Сердце Бога, он будет писать законы копьём вместо кисти, кровью вместо туши. И всё же… — Я служил ей, — голос у якши хриплый, ломкий, будто в горле у него угли и битое стекло, и это так не соответствует его юному облику, что Мораксу становится неуютно. — Не по своей воле, но… — якша шумно сглатывает и опускает голову к самой земле. Он мог даже и не уточнять — всё в его согбенной позе, в затравленном взгляде говорит, кричит о том, что всё в его жизни было не по его воле. Архонт снов не подписывала контрактов, и лишь ей одной, да самому якше ведомо, на чём держалось подчинение. Якши — прирождённые воины, и в веках и тысячелетиях повелось, что боги заключали с ними соглашения. Якши бывали слугами и защитниками, телохранителями и боевыми товарищами — но не рабами, никто не приходит в этот мир, чтобы быть рабом. — Мои грехи неискупимы, — говорит якша еле слышно, и Моракс знает, что он не станет просить о пощаде и милосердии. Не станет просить ни о чём — лишь покорно примет приговор, как ранее принимал приказы. Но отчего же тогда он сам вышел навстречу, отчего не скрылся, не попытался переждать, пока не минует опасность, пока не уйдёт убийца его хозяйки? Словно ищет он не свободы, а смерти. Моракс видит незримые цепи, обвивающие его горло, запястья, щиколотки. Видит опутавшие его силки тьмы — не скверны, но кармы. Видит потускневшие, обугленные перья истинного облика — златокрылой птице больше не суждено взлететь. Прискорбно видеть отмеченного ветром прикованным к земле. Не об этом мечтал Барбатос. Ему больно — и эта боль глубже боли телесной, эти ядовитые шипы впиваются в самую душу. В мире подлунном для него нет спасения. Он и сам это знает. Знает и Моракс. Ни одно существо не должно влачить такое прискорбное существование, и ежели в его власти положить конец этим мучениям — да будет так. Моракс подступает ближе — почти вплотную, — и якша поднимает на него взгляд, и от этого снова неуютно. Моракс привык видеть в чужих глазах страх, панику, ненависть. Но не мольбу об избавлении. Не отчаянную надежду. На что может надеяться якша? — Назови своё имя, дитя, — не приказывает, но просит Моракс, и невольно — иррационально — надеется, что в его голосе мягкости больше, чем камня. Якша почти беззвучно шевелит губами, и Мораксу приходится склониться к самому его лицу, чтобы расслышать. Алатус. Имя кажется насмешкой. Некогда роскошные крылья изувечены, как изувечен он весь — душа и тело, иссечённый чужой жестокостью, чужой войной. Навсегда пойманный в паутину кармического долга. Не для того якши приходят в этот мир. — Я не могу даровать тебе свободу от прошлого, — предупреждает Моракс. Его называют богом контрактов — и он не юлит с условиями, говорит как есть, как было и как будет. Это — закон. Это — порядок. — Освободите меня от будущего, — просит Алатус, и то, о чём он просит, Мораксу под силу. Но правильно ли это? Лучший ли это вариант? За прожитые тысячелетия Моракс научился верить не интуиции, а сухим фактам, но что-то держит его, что-то заставляет замедлиться, словно спорное место в договоре, которое перечитываешь снова и снова, думая, какие же внести правки. Алатус склоняет голову, готовый безропотно принять смерть — как кару, как избавление. Как благословение. Быть может, поэтому Моракс колеблется. Поэтому — и потому что возникшая вокруг Алатуса тёмная дымка пульсирует, словно живая — Моракс уже видел такое, видел не раз, у якш, у адептов, у осквернённых богов. Скверна и кармический долг разные по своей сути, но терзают одинаково сильно, и Моракс видел как от этого теряют рассудок — Алатуса же выдаёт только сбившееся дыхание. Моракс касается рукой его волос — дымка боязливо расступается, отползает, и золотая вязь на угольном полотне кожи зажигается ярким светом, и таким же свечением отзывается татуировка на плече Алатуса — золотая птица словно прощается. Алатус закрывает глаза, стискивает в кулаки покрытые кровью пальцы. Его страх, его боль, его отчаяние и, хуже всего, благодарность ощутимы и горчат на языке и в горле липкой гарью. Алатус, дитя ветра, жаждет свободы — и Мораксу его жаль. Моракса называют справедливым богом — и нет справедливости в том, чтобы жертва несла наказание за прегрешения своего мучителя. И потому Моракс старается найти и оборвать те нити, что связывают Алатуса с павшей архонтом снов — то, что не было контрактом, что не должно было существовать. Невозможно освободить от прошлого, как невозможно его изменить, но дать свободу выбирать будущее — в его силах. В легендах иного мира три богини пряли нити жизней и судеб, и лишь перерезание нити, лишь только смерть была неотвратимой. И Моракс не хочет перерезать эту нить, эту жизнь, пусть даже оборвал уже очень многие. Моракс не в силах повлиять на причудливое плетение кармы — ни коснуться, ни оборвать, карма — материя слишком тонкая даже для богов, — но на его прикосновение, на его зов откликаются другие нити — истлевшие и прочные, чистые и запятнанные, — и своей волей, волей бога контрактов, создав ритуальный кинжал в свободной руке, он отсекает лишние. Это неизменно странное ощущение — звон и неожиданная тишина, словно лопнула струна, и лёгкость, когда груз всего, что держалось на этой струне, летит в небытие. Даже сам Моракс к этому не привык за все свои века и тысячелетия, стоит ли удивляться замешательству на лице Алатуса. Его взгляд прикован к кинжалу — нет, дитя, эта пхурба для тебя, но не по твою жизнь. — Сяо, — задумчиво произносит Моракс и лёгким движением ерошит Алатусу волосы — бирюзовые пряди мелькают яркими всполохами в тёмной гриве. — В легендах иного мира так звали духа, перенёсшего великие страдания. Как и ты. Тебе подойдёт это имя. В широко распахнутых глазах Алатуса — Сяо, пусть Алатус останется в прошлом, а в будущее шагнёт Сяо — недоумение, неверие. Робкая надежда. Взмахом руки Моракс создаёт чётки тренгва и помещает пхурбу в центр. Сяо замирает, почти не дыша, когда Моракс надевает оберег ему на шею. — Да пребудет с тобой моё благословение, — заклинает Моракс, завершая ритуал — и это не контракт, нет, но созданная им тонкая нить убережёт Сяо от чужих дурных намерений и поможет не сбиться с пути, не обвивая горло удавкой. Несколько долгих секунд Сяо молчит. Цепляется за чётки, стискивает кинжал с такой силой, что острые края взрезают кожу. Дурной же ты ребёнок, что ты творишь… — Мой господин, — Сяо определённо старается говорить чётко, хотя бы не срываясь на хрип — получается плохо, и глаза у него подозрительно блестят. Якши — создания эмоциональные, особенно такие юные. Он трёт глаза тыльной стороной ладони и только растирает по лицу кровь и рыжую пыль. — Вы дали мне новую жизнь. Прошу, позвольте посвятить её служению вам. Голос у него всё же срывается, и Сяо снова трёт лицо и отводит взгляд. Признаться, на это Моракс не рассчитывал. Определённо не имел такой цели, и, по совести, он просто хотел бы вернуться в Заоблачный предел, передохнуть… Но есть вещи, разобраться с которыми следует немедля. Моракс не хотел бы, чтобы недосказанное сейчас аукнулось через годы или века. Для того, чтобы продолжать жить, Сяо нужна, необходима цель. — Тебе стоило бы чуть больше ценить свою свободу, — мягко укоряет Моракс. — И свою жизнь. И пусть она будет долгой. — Мой господин… — Сяо растерян и выглядит ещё более юным, чем он есть. Стоит ли удивляться — лишь несколько минут назад он был готов исчезнуть из этого мира, и для него это подобно новому рождению. Просветлённые редко помнят даты своего появления в этом мире — что стоят дни и годы в перспективе тысячелетий? — а вот дни перерождения зачастую откладываются в памяти. — Когда закончится эта война, — Моракс протягивает ему руку и помогает подняться, негоже сидеть в пыли и камнях, и в том, как Сяо цепляется за него, есть что-то трогательное, — я обращусь к тебе за помощью. А до тех пор береги себя, Сяо. Это не приказ, а лишь пожелание, напутствие — но Моракс не сомневается, что Сяо его выполнит. Когда закончится эта война… Война длится уже так долго, что, если бы не совершенная память, Моракс утратил бы счёт отнятым жизням. Спасённых меньше, несоизмеримо меньше — и каждая бесценнее чистейшего полуночного нефрита. Боги не всемогущи, но если в его силах уберечь пусть даже лишь одну жизнь — да будет так.