В конце октября

Статья «лучшие места для самоубийства 2021» казалась достойной доверия и самого пристального внимания. Автор статьи не прогадал, поставив Петербург на первое место: посмотрев подборку фотографий красивейшего города из восточной Европы, Дазай до глубины души проникся мрачными пейзажами и затянутым тучами небом, старыми домами и колоннами, не говоря уже о разводных мостах, аномально привычном всем местным тумане и прочих атрибутах. Конечно, статья предлагала ещё много всего: природные красоты, леса и водопады. Закончить свою жизнь в подобном месте всегда казалось ему пошлостью и безвкусицей: так это по-человечески, выбрать для собственной смерти одно из красивейших мест в мире, даже из окончания этого жалкого существования сделать не менее жалкое шоу, фарс. Словно это что-то меняло. Словно оно могло добавить красок в его жизнь. Поэтому все подобные места он пролистывал вниз с равнодушной скукой. А Петербург… Он западал в душу. Отчего-то так, но так оно и было. Совсем не вычурный, мрачный и дождливый, какой-то особенно притягательный в своём унынии, он запал в его израненную душу с первой фотографии, со смутного отголоска внутри. То же самое чувствуешь, когда смотришь на старую картину, ловишь отголосок, очертания давно забытого запаха: что-то незнакомое, но… глубокое. Родное по-своему. Так что он не думал особо — собрал последние деньги и покинул пустую квартирку в Йокогаме, с отвращением и надеждой никогда больше в неё не вернуться. На этот раз у него точно получится. Время пути — два дня с пересадками, из Йокогамы до Токио на самолёте, сутки в аэропорту, ещё одна пересадка, и город принимает его в толпы вечно хмурых лиц. Дазай приходит в восторг от пронизывающего ветра, бесконечных набережных, идеально подходящих для того, что он задумал, и удушающего уныния северной столицы: лучше и быть не может. Дазай сидит в привокзальном кафе, давится несвежим бургером, запивает кофе из автомата и чувствует себя непривычно вдохновлённым и живым в незнакомой стране, он ловит отголоски знаменитой «русской тоски» и чувствует, что сможет. Здесь он сделает это.

***

Он встречает его почти сразу: час бесцельных, расфокусированных шатаний по чужому городу с чужим языком, час под мелким дождём в попытке найти подходящее место, но в конце концов он всё же выбирается на набережную. И почти сразу находит его — юношу со взглядом, как у него самого. Он стоит, сгорбившись, под проливным дождём, опирается тонкими руками на изогнутое ограждение, глядит вниз отрешённо и пусто, и… Осаму слишком хорошо знаком этот взгляд: он его ни с чем не спутает, ошибки здесь быть не может. Он планирует умереть сегодня. А Дазай, хоть и планирует оставить его, пройти мимо, всё же останавливается в нескольких шагах, ненадолго замирает. Юноша поднимает на него глаза. Этот взгляд Осаму тоже знаком: быстрый анализ, мгновенно улавливающий бинты под его одеждой, скованность движений от повреждений и тень боли, проскальзывающей на лице, когда он становится рядом, опираясь грудью на ограждение. Там, под плащом — бинты, под ними ещё не зажившие порезы, только ему не нужно ничего объяснять, он всё понимал и так. — Осаму Дазай, — протягивает он, даже теперь паясничает, выдавливает из себя совершенно неуместную, неживую улыбку, от которой сам себя ненавидит: всегда он так. При ком-то не может иначе, всегда нужно улыбаться, всегда шутить глупые шутки, даже теперь, когда это совсем не к месту и не нужно, а тёмные глаза напротив видят его насквозь. Дазай раздражённо мотает головой, смахивая с себя ненужное притворство. Поджимает губы. Юноша напротив ещё с пару секунд глядит на него, а потом снова отворачивается, опускает взгляд вниз, туда, где плещется чёрная, по-октябрьски ледяная вода. — Фёдор… Достоевский, — произносит он. Ещё некоторое время молчат. За спинами — поток машин, нескончаемый шум города. Жизни, которой, нет ни в одном из них. Они — чёрные окна среди многоэтажек с горящими, искрящими светом квартирами. Картины с изображением огня — смотри-не смотри, теплее не станет, лишь иллюзия настоящего. — Ну? — спрашивает юноша. — В чём дело? Осаму неопределённо ведёт головой. Как объяснить кому-то чувство расстоянием в двадцать с лишним лет? Как описать эту парализующую апатичную тоску, абсолютную отрешённость от внешнего мира и грызущую изнутри скуку? Невозможность вписаться в общество. Хоть немного приблизиться, что-то понять. В жизни не было не то, что ничего хорошего — стоящего, интересного. Ничего. Лишь позор да страдания, серость и скука. Бесконечное мучение, попытки ужиться в мире, в котором ты не хочешь уживаться. Смеяться с теми, кого не хочешь знать, над вещами, которые не кажутся тебе весёлыми. Нет, он не мог объяснить это, но кажется Достоевский понял и без слов: ещё один долгий взгляд, и он молча кивает сам себе, словно соглашаясь со сделанными выводами, опускается на серый влажный асфальт и свешивает длинные ноги с моста. Дазай садится следом. — А ты? Фёдор безразлично пожимает плечами: денег ни гроша, уже второй месяц он не платит за квартиру, уже третий день перебивается бутербродами и дешёвым кофе. Он уже третий день не может заснуть. Кажется, он близок к воспалению лёгких, у него жар и его знобит. Он не то чтобы хочет умереть. Он просто не видит никакой возможности выжить. Да и смысла, если на то пошло. — Я устал, — произносит он, утыкаясь лбом в чёрный изгиб ограждения мостовой. — Да, — эхом откликается Дазай. — Я тоже. Некоторое время сидят молча. Достоевский ссутуливается ещё больше, съёживается под мелким дождём и медленно прикрывает глаза: веки тяжёлые и почти прозрачные, с голубыми прожилками сосудов. Глаза — красные, воспалённые. Он медленно моргает и снова глядит вниз, в чёрную воду. Оба думают, что это невыносимо. Оба хотят прекратить, но даже на то, чтобы подняться не хватает сил. Но всё же… И дальше тянуть это мучительное существование ещё хуже. — Ну так как? — Дазай спрашивает буднично, словно предлагает выйти покурить вместе. — Сейчас, или?.. Запоздало отмечает с удивлением, что перед ним почему-то отпускает контроль. Никаких тебе больше фальшивых улыбок, никакого вымученного смеха. Как-то выходит так, что с ним не тянет рисоваться и прикидываться, с ним можно не делать вид, потому что он — такой же, он видит насквозь, и ему, кажется, дела нет. Фёдор не успевает ответить: мимо проходит какая-то компания, смеётся и переговаривается, останавливается в нескольких метрах от них, словно нет больше места. Достоевский фыркает, Осаму закатывает глаза. — Думаю придётся подождать, — произносит Фёдор. Дазай равнодушно кивает. — Пойдём, — говорит он ещё через какое-то время, поднимается и засовывает руки в карманы. Лёгкая, промокшая насквозь куртка ощущается на плечах мерзкой тяжестью, плащ парня перед ним — абсолютно такой же, наверное, ещё тяжелее. Бежевый изначально, от влаги приобретает мерзкий оттенок, сливается с многочисленными грязно-жёлтыми домами. Осаму поднимает на него взгляд, глядит внимательно, но не задаёт вопросов. Он понимает и без слов, ему не нужно объяснять, что у Фёдора — комната в нескольких кварталах, ему вообще ничего объяснять не нужно. Достоевский позволяет себе лёгкую улыбку: славно. Фёдор уводит его прочь с главных улиц, набережных, потоков машин и людей. Дазай идёт следом расслабленно и молча, проходит сквозь островки дворов и вены узких улочек, через подворотни мимо пустых глазниц окон. Они добираются до дома Фёдора к вечеру — безотрадно вспыхивает тусклый свет высоких фонарей, когда Достоевский толкает дверь в парадную и первым шагает внутрь. Дазай скользит равнодушным взглядом по старым стенам, втягивает носом затхлый воздух и поднимается за ним — в маленькую квартирку почти под самой крышей. Фёдор не считает нужным оправдываться за вид своего дома: расставленные чашки, стопки книг, стоящие тут и там, скомканные одеяла на матрасе в углу, снова книги, на этот раз служащие подставкой для ноутбука. Всё это — в нескольких метрах расстояния, здесь давят стены, здесь давит всё, но Осаму рад оказаться здесь: маленькое пространство, приятный полумрак с лучом света от фонаря с улицы. Фёдор запирает дверь, вяло скидывает с плеч мокрую куртку и швыряет куда-то в сторону, рывком стягивает свитер, тащится в свой угол и падает на матрас, тянет на себя скомканное одеяло. — Можешь пойти в душ, — произносит он. — Горячей воды нет, я… хуй знает. Осаму медленно кивает, скидывает свой плащ и действительно идёт за ним. Не в душ, конечно — в его угол, откуда из темноты раздаётся сиплое, прерывистое дыхание. Фёдор дышит так, словно намеревается подохнуть уже теперь, в этой своей норе, выставив его то ли убийцей, то ли свидетелем. Дазай чуть хмурится. — Ты как? Выглядишь… — Блять, пошёл нахуй, — хрипло смеётся Фёдор. Дазай позволяет себе секунду раздумий, оглядывает в полумраке потрескавшиеся сухие губы, тяжело вздымающуюся грудь и чуть опущенные веки: Достоевский тоже изучает. — Если только на твой, — всё же тянет он, и Фёдор чуть морщится от откровенно уебанской шутки, а тонкая перебинтованная рука уже ложится на его грудь. Достоевский, несмотря на общую слабость, ловит её резко, хищно. — Я не пидор, — отмечает он, сжимая в пальцах перебинтованное запястье. — Да ну? — поводит бровью Дазай. — Мы в России, — сообщает он, но смотрит темно и долго, Дазай кожей чувствует, как взгляд ползёт по его телу, анализирует, исследует, встречается с его взглядом, проникает во все его мысли, что-то для себя решает. — Бинты сними, — равнодушно бросает Фёдор, отпуская руку и отворачиваясь. Глядит на луч света в тёмной комнате, вылавливает очертания предметов расфокусированным взглядом, облизывает пересохшие губы и смотрит на что угодно, лишь бы не на обнажающееся перед ним тело. Он устал, он действительно устал. Так давно, и теперь — заранее от всего происходящего, но при всём при этом прекратить, отступить и выгнать его — нет, он не хочет, не может позволить себе лишиться этого странного чувства… Принятия. Понимания в чужих тёмных глазах, той же пустоты, не может теперь, когда впервые встретил человека, который смотрит на вещи его взглядом, оттого и может понять. Впервые встретил зрячего среди слепых. Поэтому очень быстро усталость отходит, уступает место вымученному, больному безумию, подогреваемому жаром и созревающем в груди кашлем, суматошным касаниям и потяжелевшему дыханию, оно вырывается последним безрадостным всплеском жизненных сил, когда Фёдор покрывает рваными поцелуями чужие ключицы, скользит ледяной ладонью по разгорячённому телу, покрытому уродливыми шрамами, дёргает его на себя, прижимается ненормально холодными губами к его губам, когда Дазай вторит ему, обжигая рваными вздохами, и вся его заваленная шмотками и книгами нора впервые за всю историю своего существования наполняется тяжёлым дыханием, стонами и шорохом сбивчивых касаний, тихим шипением, когда влажные пальцы Осаму соскальзывают в него. Фёдор сжимает вьющиеся влажные волосы, хмурится и инстинктивно дёргает бёдрами в попытке отстранится, но чужая ладонь не даёт такой возможности: пальцы скользят дальше, а Дазай оглаживает ладонью выступающие рёбра, соскальзывает по впалому животу, дорожке из жёстких волос, и опускается на его член, вместе с тем — очень быстро находит нужный угол. Фёдор распахивает глаза едва ли не удивлённо от неожиданной вспышки удовольствия, выдыхает хрипло и шумно, поводит бёдрами навстречу. Осаму слушается, разрабатывает без лишней спешки, сам ластится под прикосновения и рваные поцелуи, подмечая вместе с тем чужое колотящееся сердце, сиплое дыхание и лихорадочный румянец. Думает: плохо дело. Почему-то думает о том, что болезнь может стать проблемой, почему-то в этот момент забывает об их плане и собственных отмерянных сутках. Всё происходит так, как они и ожидают: без слов, без малейшего лишнего движения. Дазай двигается рвано, обвивает руками худое тело под ним, Фёдор сбивчиво дышит и кусает чужие губы, выгибается навстречу, тянет за волосы и вжимает в себя, словно всего происходящего мало. Оба думают, что это безумие. Что они должны повторить. Что повторять они не будут, а это хрупкое ощущение единения и понимания закончится вместе с последним глубоким толчком, сдавленным стоном Достоевского, скрываемым тихой руганью и медленным поцелуем после. Но когда они оба кончают, когда Осаму вытирает скомканной простынёй живот Фёдора и своё тело, отбрасывает её прочь и садится рядом, им обоим не хочется, чтобы всё закончилось вот так. — Добро пожаловать в Россию нахуй, — цедит Фёдор, скалясь на улыбку сидящего рядом парня. — Если хочешь задержаться, придётся скинуться на аренду. Он хочет улыбнуться, но заходится в приступе раздражающего кашля, злится на себя, что не смог продолжить нормально. Дазай улыбается. Наверное, впервые — искренне, без мерзкого ощущения фальши внутри. Опускает руку на его лоб, убеждаясь в своих догадках, а потом не сдерживается и зарывается пальцами в волосы, убирая назад спутанные пряди. Достоевский себе не изменяет: мотает головой и ловит его за запястье цепкими пальцами. — Ну, сперва, очевидно, на лекарства, — подмечает Осаму, поднимаясь. На секунду замирает, а потом всё же берёт со стула чужую сухую одежду, точно зная, что Достоевский не будет против. — У вас на углу ведь аптека была, верно? Жди, я скоро приду. — И купи пожрать, — сонно выдыхает Фёдор, утыкаясь носом в подушку и прикрывая глаза. Отпускает его руку. Дазай смотрит на него — больное, беспомощное животное на последнем издыхании, даже одеялом укрыться не в состоянии — все силы ушли на то, чтобы сжать его запястье напоследок. Как он в таком состоянии планировал до набережной доползти — загадка. Дазай укрывает его сам, соскальзывает пальцами напоследок по горячей щеке и выходит наружу. Кажется, двойное самоубийство откладывается на неопределённый срок.