Безобразие

Уотсон нервничал. И не оттого, что замёрз, что эта ночь была слишком длинной, а помещение (чёртов сарай!) слишком сырым и промозглым, что дома его ждало уютное кресло, сигара и потрескивающий угольками камин. А оттого, что произносил что-то несусветное, исключительно пошлое и жутко занудное. Говоря короче: учил жизни Шерлока Холмса. И не просто жизни, а жизни личной. Каково?! Он не знал, что такое вдруг на него нашло, и из каких недр его существа выплеснулся столь бурливый словесный поток, он видел, что выдержка покидает Холмса неумолимо, что ноздри его трепещут, а голос леденеет с каждой минутой, но продолжал болтать такую бестактную чушь, что самому не верилось, подводя Холмса к некой точке, за которой — и он хорошо это знал — мог разверзнуться ад. — Это же ненормально, Холмс! Вы, с вашей выдающейся внешностью, такой молодой, такой очаровательный мужчина — и всегда один. — Не всегда. В данный момент я с вами, Уотсон, — сдержанно возразил Холмс. — Это совсем не одно и то же! — протестующе воскликнул Уотсон, но тут же смягчился, заговорив тоном доброго доктора: — Шерлок, послушайте бывалого… человека (волокиту — едва не сорвалось с его губ, но Уотсон вовремя прикусил язык) — женщины не настолько опасны, как вы привыкли считать. Они довольно милы. С ними может быть весело. А одиночество вас не красит. — Я не рвусь в первые красавцы Лондона, — сарказм так и лился из Холмса. — И совершенно напрасно! Вы — одна из блестящих партий Британии. Взгляните на себя: истинный джентльмен, полный великолепия и грации, умён, состоятелен… — Он ощущал себя назойливой мухой, зудел над ухом у Холмса едва не в буквальном смысле (теснота помещения способствовала этому как нельзя лучше), но остановиться уже не мог. — Столько достоинств! — Внезапно Уотсон игриво подмигнул, что стало для него самого полной неожиданностью, едва ли не потрясением, а потом не менее игриво подкрутил усы и выдал что-то совсем уже несуразное: — Иногда мне жаль, что я не женщина, Холмс. Чертовски жаль! И тут же подавленно замолчал, думая, как скоро он сможет всё это забыть. Холмс негромко кашлянул. — Хотите поговорить об этом? — насмешливо поинтересовался он. Уотсон упрямо набычился: — Хочу. — Допустим. Но смею напомнить, что мы расположились в этом малопривлекательном месте не для пикантных бесед — мы в засаде, друг мой, ну, или как там это ещё назвать… Словом, у нас с вами дело. — Так и я о деле! — снова горячился Уотсон (едва не подскакивая на месте, жалкий глупец!). — Я беспокоюсь о вас, старина. Вы как некое… прекрасное бесполое создание. Ангел. — Он почти пропел это, а потом сконфуженно пробормотал: — Но вы же не ангел, правда? — Скажем так: далеко не ангел, — опасно усмехнулся Холмс. Его взгляд стал острее бритвы. Но Уотсон опасности не заметил и продолжал настаивать на своем. При этом на Холмса он не глядел — косил глазами, как взмыленный конь. — Дорогой мой, ведь всё это — только маска. Я знаю это, и вы это знаете — мы оба знаем. К чему эти игры между друзьями? Ваша кровь горяча, ваши (губы созданы для поцелуев, едва не вырвалось у него, и он испуганно замер, но — увы! — не надолго)… ноги так длинны и так быстры — не вам ли бегать за дамами самым приятным образом? Флиртовать, развлекаться, ловить чудесные мгновения наслаждений. Ну, вы меня понимаете… — Он снова подмигнул, ещё игривей, чем в первый раз, ещё больше не понимая, зачем он всё это делает. Холмс сузил глаза, и острота его взгляда достигла того предела, когда он мог увидеть даже самое крошечное пятнышко на раскаленном солнечном диске. — Вы на что-то намекаете, Уотсон? Уотсон смущённо моргнул: — Я? Что за чушь? На что я могу намекать? — Вы намекаете, — повторил Холмс. — И очень настойчиво. Вы буквально умоляете меня, Джон. Итак, я слушаю вас... — Что за чушь, — снова сказал Уотсон, краснея, откашливаясь и почёсываясь. И закончил, самым наиглупейшим образом считая, что сбил Холмса с толку: — Одним словом, вам пора подумать о чём-то другом, помимо призраков и убийств. О чувствах. О чувственности, наконец. — Да, — решительно согласился Холмс. — Думаю, в самом деле пора. И в следующую секунду случилось невероятное. Железные руки схватили Уотсона, резко дёрнули вниз, к стройным бедрам, обтянутым гладкой шерстью, в ароматный, погибельный мрак, и не менее железное (не в смысле безжизненного металлического холода, разумеется, а в совершенно другом смысле — несомненно горячем) мужское достоинство оказалось у Джона Уотсона прямо в горле. «Моя шляпа!» — в панике подумал Уотсон. А ещё он подумал: «Когда он успел проделать этот трюк?» — имея в виду расстёгнутую ширинку Холмса и его выпущенные на волю… эмм, детородные органы. И следом за этим: «Он что, без кальсон? Это возмутительно!» Почему-то всё остальное возмутительным ему не казалось и вопросов не вызывало. Да и кальсоны на Холмсе, конечно же, были — тонкого, нежного шёлка, можно было не сомневаться и уж тем более не возмущаться, — и Холмс справился с ними с той же ловкостью и быстротой. Ах! Как такое могло случиться, Уотсон не знал, но в следующую минуту он уже удовлетворял Холмса ртом. Со всею страстью, на которую только был способен. При этом он очень старался, чтобы собственные рыки звучали негодующе, даже грозно. Но — тщетно. Да и не рыки это были, а скорее урчание, блаженное, счастливое, словно всё это время он только и ждал чего-то такого, и вот — дождался. Какой ужас. «Что бы сказала об этом Мэри?» При мысли о Мэри сразу же захотелось сплюнуть. Но через мгновение он уже не помнил о ней, углубляясь в процесс — ну и вообще углубляясь, с поразительной смелостью и необъяснимым умением. Холмс был вкусен, бесподобен, роскошен и несомненно велик — настолько, чтобы вытеснить собой любую неуместную мысль. О боже… Наконец все было кончено. Холмс, как истинный джентльмен, не мог допустить беспорядка в одежде: мокрых, липких пятен и прочего безобразия. Он хорошо дал это понять, прижимая голову Уотсона к своему, так сказать, животу — с той властью, которой невозможно противиться. Но Уотсон и не думал противиться, потому что тоже был джентльменом и тоже не любил беспорядка: проглотил всё, что Холмс со стоном изверг из себя. Ещё и облизался — но это уже тайком. «Вот и поговорили», — думал он, смущённо оправляя пальто и шаря вокруг глазами в поисках шляпы. На Холмса смотреть было стыдно, хотя глаза так и тянулись к нему — как и налитое сладкой похотью естество и вся его разнесчастная паховая область, горящая адским огнём. Когда шляпа наконец-то нашлась, Уотсон нахлобучил её прямо туда. И всё-таки он посмотрел на своего визави — бывшему солдату не пристало трусливо поджимать хвост. Холмс, идеально застёгнутый на все пуговицы, сидел прямо, уставившись в одну точку — невозмутимый, ровно дышащий и безумно красивый. Между ним и Уотсоном простирались мириады непреодолимых пространств, и это было печально. Говоря по правде, это было убийственно. Никогда Уотсон не чувствовал себя таким покинутым и одиноким. Но уголки созданных для поцелуев губ еле заметно дрогнули — раз, другой, третий… И сердце Уотсона заколотилось быстро и горячо. Что сулила ему она — эта лукавая дрожь? Уотсон не знал. Или, может быть, знал?..