Портрет

      С раннего детства самым любимым портретом Вальбурги оставался портрет Гормлайт Гонт.       Её дед Сигнус задолго до её рождения приобрёл полотно в обшарпанной раме у обнищавшего Маллорда Гонта за жалкую горстку галлеонов: тот в силу своей безграмотности и жадности не понимал всей изысканности работы художника и ценности семейной реликвии, а потому без лишних раздумий продал бесполезную для него картину. Лицо женщины, изображённой на ней, поистине пугало: очень худое, мертвецки бледное, с острой линией скул и впалыми щеками. Глаза, чёрные-чёрные, пустые и холодные, своей узостью напоминали змеиные прорези и смотрели с нескрываемым высокомерием. Она гордо висела на самом видном месте дома на Гриммо уже в новой позолоченной раме, словно когда-то была его полноправной хозяйкой. Поллукс после смерти отца первым делом велел скрыть картину с глаз долой, убрав Гормлайт на чердак, куда кроме домовиков больше никто не заходил: ему портрет никогда не нравился, и он его, по правде говоря, здорово пугал, но выбросить такую роскошь ни у кого не поднималась рука.       Вальбурга любила дом на Гриммо и с тех пор, как научилась ходить, внимательно изучала каждый его уголочек, добираясь до самых дальних заброшенных комнат и кладовок, куда много лет не ступала нога человека. Ступеньки, ведущие на чердак, неприятно поскрипывали, эхом отражаясь от стен, но не страшили, совсем наоборот, — Вальбурга ускорила шаг и оказалась у крохотной дверцы в считанные секунды. Сгорая от нетерпения, она отворила незапертую дверцу и осторожно вошла, смотря под ноги.       Пыльное помещение с низкими потолками и разъеденными половицами было сплошь завалено всяким хламом из потрескавшихся статуэток, пожелтевших склянок, каких-то газетных вырезок и горы непонятных тряпок. Вальбурга сморщила носик и протиснулась дальше. С потолка свисали длинные нити паутин и, будь Вальбурга чуть выше ростом, обязательно коснулись бы её затылка. В углу валялись картонные коробки, и из одной из них, покачиваясь от сквозняка, свисала лапка её старого плюшевого котёнка, которого её мать давным-давно обещала выбросить, но почему-то всё ещё этого не сделала. Вальбурга придирчиво оглядела чердак ещё раз и разочарованно выдохнула — ничего интересного и стоящего её внимания. Она аккуратно отодвинула крышку, выхватила помятого плюшевого котёнка из коробки с игрушками и уже собиралась покинуть помещение, как вдруг её взгляд зацепился за что-то большое, плотно укрытое выцветшими занавесками у противоположной стены. Вальбурга прищурилась, не справившись с нарастающим любопытством, медленно двинулась в сторону таинственного предмета и, остановившись рядом с ним, в нерешительности постояла ещё минуту, прежде чем стянуть с него грубую ткань.       В воздух поднялись густые столбы пыли, и Вальбурга закашлялась. Она протёрла глаза, подняла голову и чуть не отшатнулась, задев ногой вазу с отломанным горлышком. Перед ней возник портрет незнакомой и очень жуткого вида женщины. Всего секунду её взгляд оставался расфокусированным, но, заметив перед собой оцепеневшую Вальбургу, приобрёл ясность и недобро сверкнул чёрными как ночь глазами. Вальбурга не испугалась, вовсе нет, но очень удивилась: было в этой женщине что-то отталкивающее и в то же время притягивающее — её лицо до смерти пугало и манило одновременно, и Вальбурга вдруг подумала, что она чем-то напоминает ей её тётю Дорею. Язык прилип к нёбу, и ей пришлось заставить себя говорить.       — Вы… кто-то из нашей семьи, да? Я вас никогда не видела, вы есть на других портретах?       Голос её прозвучал довольно уверенно, и Вальбурга не без гордости выпрямила спину, задрав подбородок вверх. Женщина с портрета чуть склонила голову набок и оценивающе прищурилась. Вальбурге пришлось стойко вынести тяжёлый взгляд незнакомки и напоминать себе держать голову как можно выше. Женщина слегка подалась вперёд и скрестила руки на коленях, сцепив ладони в замок.       — Нет, глупая девочка. Хвала Салазару, с вашей отвратительной семьёй меня связывает только сделка с моим не менее отвратительным потомком. Подумать только, продать меня за такую смешную цену!       Её рот неприятно искривился в жалящей ухмылке, обнажив белые зубы. Черты лица ещё больше заострились. Голос женщины звучал низко, протяжно и нахально, что должно было производить не самое располагающее впечатление, а местами вызывать мурашки по коже. Вальбурга не испугалась и на этот раз. Она стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу, и с интересом вглядывалась в бездонные глаза незнакомки, ни чуть не смущаясь её озлобленного взгляда. Женщина, казалось, оценила это, хотя не двинулась с места ни на миллиметр и ни один мускул на её лице не дрогнул.       — А как вас зовут?       Женщина выпрямилась в кресле, закинула ногу на ногу и хищно улыбнулась.       — Гормлайт Гонт, моя дорогая. Смею надеяться, ты обо мне слышала?       Вальбурга вспомнила знакомую фамилию, утвердительно кивнула и смело подошла к портрету ближе, сложив руки на пояснице.       — А я Вальбурга Блэк. Будем знакомы?       С тех пор Вальбурга приходила к Гормлайт каждый день и часами сидела рядом с ней, заворожённо слушая её рассказы об опасных тварях, тёмной магии и событиях, случившихся сотни лет назад. Родители не замечали её частых побегов на чердак, и Вальбурге порой казалось, что за короткий срок совершенно чужая ей женщина стала ближе родной матери. Вальбурга делилась с ней событиями дня и приносила утренние газеты, зачитывала вслух статьи о политике, экономике и постоянно просила пояснить непонятные ей термины. В день своего одиннадцатилетия она сидела перед Гормлайт на коленях и плакала навзрыд:       — Как же я буду без тебя в Хогвартсе?       Гормлайт снисходительно покачала головой и сухо улыбнулась.       — Глупая девочка, что значит «как»? У тебя наконец-то появятся друзья и окружение сверстников. Не всю жизнь тебе коротать вечера с портретом всеми забытой злобной ведьмы.       Вальбурга не была с этим согласна, но перечить Гормлайт не могла. Всего за пару лет Гормлайт стала для неё нерушимым авторитетом, той, чьи слова она никогда не ставила под сомнения и к чьему мнению прислушивалась в первую очередь. Но она вновь оказалась права. Уехав в Хогвартс, Вальбурга расправила крылья, и её закружил водоворот новых знакомств, связей и впечатлений. Отголоски воспитания Гормлайт давали о себе знать: кто-то ею восхищался, кто-то её терпеть не мог, а кто-то так до конца и не определился с выбором. Этим кем-то стал Том Риддл.       Безродный полукровка не интересовал Вальбургу ровно до его пятого курса — года, когда и он наконец-то смог расправить крылья. Года, когда грязнокровка Миртл погибла жуткой, таинственной смертью, вселявшей благоговейный ужас во всех обитателей Хогвартса. Года, когда его странная компания подпевал начала склонять голову в почтительном жесте при виде своего лидера. Года, когда он доказал, что на самом деле наследник Слизерина. Она уже довольно давно интересовала Тома и прекрасно об этом знала — ей не составило труда начать с ним общение и незаметно влиться в их компанию с одинаковыми подобострастными лицами. Ей были чужды его идеи и казались совсем утопичными, но она любила умных людей, а Том определённо был умён. Она не успела понять, когда стала считать его своим другом — по крайней мере, тем другом, каким способен быть Том — и невольно сравнивать с Гормлайт.       Вальбурга всегда возвращалась домой на рождественские и летние каникулы, с нетерпением ожидая встречи с Гормлайт, чтобы рассказать ей обо всём, что творилось в Хогвартсе и её жизни. Ещё ни разу она не обмолвилась ей и словом о Риддле, сама до конца не веря в то, что этот тихий, но очень способный сиротка — действительно потомок Слизеринов и Гонтов, ожидая бурной реакции на его происхождение. Но любопытство оказалось сильнее здравого смысла, а заманить Тома на Гриммо не стоило никаких усилий: одно лишь словосочетание «библиотека Блэков» вскружило ему голову быстрее, чем с этим справилась бы любовная настойка. Она без лишних слов завела Тома на чердак и, предвкушая шоу, стянула занавески с портрета.       Гормлайт определённо ждала её. Она оглядела Вальбургу с головы до ног и жеманно улыбнулась.       — За полгода ты стала ещё краше, моя дорогая. Надеюсь, что и умнее тоже, — её взгляд зацепился за стоящего позади Вальбурги Тома, и в её тёмных глазах замерцали искорки интереса. — Кого это ты ко мне привела?       — Это Том, — невинно ответила Вальбурга, подталкивая его вперёд. — Я была просто обязана вас познакомить.       Говорили они недолго, и с каждым новым вопросом недобрая улыбка всё больше и больше искривляла губы Гормлайт. Чёрные глаза стали совсем пугающими, бледные костлявые пальцы барабанили по подлокотникам кресла, а тонкие брови неустанно ползли вверх. Том не боялся её и держал марку: его голос звучал до странности ровно, и даже на самые неудобные вопросы он находил лаконичный ответ. Вальбурга зачарованно наблюдала, как их одинаковые чёрные глаза готовы были сжечь друг друга, и не могла решить: совершила она роковую ошибку или нет. В помещении воцарилась гробовая тишина и только едва слышно вздымалась грудь внешне сдержанного, но внутренне разозлённого Тома. Наконец Гормлайт ожила и медленно подалась вперёд, повернув голову к Вальбурге.       — Нет, глупая девочка, ты всё-таки не поумнела, — разочарованно протянула она с холодными нотками в голосе. — Пустить за порог своего дома полукровку — верх скудоумия, а уж решить, что мне будет приятно его общество, — прекрасный пример деградации твоего благоразумия. Впрочем, твой дед был последним действительно благоразумным Блэком. Дружба с этим отребьем погубит тебя, помяни моё слово!       — Но…       — А ты, — Гормлайт не дала Вальбурге закончить возмущение и тыкнула пальцем в непроницаемое лицо Тома, — слишком многое о себе возомнил, мальчик. Порой я поражаюсь, в какие крайности впадает моя семья: то кровосмешение, то магглы, немыслимо! И вот результат, полюбуйтесь. Великий Салазар, во что превратились Гонты? Жить вечно не дано никому. Убирайтесь оба с глаз моих!       И она покинула раму. Кажется, за годы их знакомства тогда произошла их первая ссора. И Вальбургу это задело стократ сильнее, чем частая ругань с матерью, перебранки с отцом, недомолвки с братьями и грызня с кузенами. Много лет Гормлайт была ей и матерью, и подругой, и своим молчаливым уходом она поставила Вальбургу перед выбором: она или Том. И Вальбурга выбрала… Тома.       Она выбрала Тома, когда поздравляла его с получением значка старосты школы. Она выбрала Тома, когда стала, как и его последователи, называть его Тёмным Лордом. Она выбрала Тома, когда позволила Беллатрикс и Регулусу принять Метку и посвятить служению ему свои жизни. Она выбрала Тома, когда он уверовал, что действительно сможет жить вечно. Она выбрала Тома, когда сама в это поверила.       Вальбурга горько пожалела о своём выборе, когда бесследно пропал Регулус. Пожалела, когда сам Том исчез после посещения дома Поттеров. Пожалела, когда Беллатрикс и Сириуса посадили в Азкабан, дав пожизненный срок. И только тогда, когда было слишком поздно, когда хотелось выть и рвать на себе волосы, вспомнила пророческие слова Гормлайт.       Вальбурга заказала свой портрет за неделю до смерти. На седьмой день, когда он был наконец-то готов, она не могла оторвать от него взгляд: высохшее, пугающее, отталкивающее лицо, не имеющее ничего общего с некогда статной и невероятно красивой женщиной, какой она была десятилетия назад. Художник понял задумку Вальбурги и с невероятной точностью воплотил её в жизнь: портрет должен был отвращать, внушать ужас и напоминать её далёкую подругу.       Вальбурга впервые за много лет с трудом поднялась на чердак с собственным портретом в руках. Она остановилась в нерешительности перед ней, как тогда, в самый первый раз, будучи совсем девчонкой. Стянув с картины всё те же выцветшие занавески, она обнаружила вечно молодую Гормлайт, которая, казалось, годами ждала её прихода. Вальбурга сразу поняла это по её глазам и с ужасом осознала, что теперь она старше женщины на портрете лет на двадцать. Женщины, которую когда-то готова была назвать матерью. Гормлайт не сказала ей ни слова, но Вальбурга и не ждала. Она лишь молча развернула полотно и показала ей работу.       — Тебе нравится?       Гормлайт не ответила. Она вдруг зловеще, каркающе расхохоталась и криво улыбнулась, одобрительно сверкнув повеселевшим взглядом. Вальбурге этого было достаточно. Она улыбнулась ей в ответ и приказала Кричеру поместить портрет в раму и применить к нему заклинание вечного приклеивания. Вальбурга села в старенькое рваное кресло напротив картины и не заметила, как уснула рядом с Гормлайт и больше не проснулась. Гормлайт наблюдала, как дыхание Вальбурги становилось всё тише и тише, пока не стихло окончательно.       — Глупая девочка, — печально протянула она и покинула раму.       В тысяча девятьсот девяносто восьмом году портрет Вальбурги Блэк был уничтожен. Портретов Тома Риддла никогда не существовало.       И только Гормлайт Гонт прожила вечно.