Запретная связь

Оливьеро открыл глаза с первыми лучами солнца, пробившимися в небольшую комнатку через оконце, которое было прикрыто плотным куском ткани. Несмотря на то, что они с отцом были относительно небогаты, парень каждое утро просыпался в хорошем расположении духа. Деньги – это не счастье. Только практически все люди в их деревне, в стране, в мире так не считают. Такие люди, как Оливьеро, являются исключением из общих правил. В свои девятнадцать лет юноша работал наравне с отцом, помогая ему во всем. Без женщины в доме двум мужчинам было тяжело, особенно когда возвращаешься с поля жутко уставший, желая хотя бы на минуточку прилечь и плотно поесть первый раз за день. Тогда это очень сильно ощущается: дом встречает пустотой и тишиной, не говоря уже о порядке в комнатах. Но Оливьеро никогда и никому не жаловался на свою жизнь, которая могла быть лучше, если бы они не потеряли свои виноградные плантации. Парень, пока отец не поднялся, отправился за молоком к женщине, живущей в нескольких домах от них. Упитанная селянка как раз вышла из хлева с почти полным ведром свежего парного молока. – Ты сегодня рано, Оливьеро. Проходи в дом, только тихо, дети спят еще, – парень проследовал за ней в старенький деревянный дом, наклоняя голову каждый раз, как проходил в двери, чтобы не удариться макушкой. – Не забудь, завтра приходи со своим конем, поможешь моему мужу взорать поле. – Да, я помню, – если денег нет, чтобы платить за молоко, приходится потом все отрабатывать, главное, что ему не придется делать все в одиночку. – Хорошо, давай сюда свой кувшин. Когда Оливьеро поставил глиняную емкость для молока на стол, женщина положила на широкое горлышко кусок марли, сделав небольшое углубление, чтобы молоко чище было: – Придержи немного, – парень придержал тонкий материал, пока селянка наливала в кувшин молоко из ведра. – Спасибо большое, до свидания, – Оливьеро взял кувшин в руки, прижимая его к груди, когда женщина забрала марлю и начала разливать молоко в свои глечики. – Иди с миром, только не забудь о долге, – еще раз напомнила женщина, прежде чем юноша покинул дом. Улицы постепенно наполнялись звуками: петухи кукарекали, будя еще не проснувшихся хозяев, пока некоторые люди уже выходили на улицу, умывались холодной водой из колодца – все вокруг просыпались с восходом теплого июльского солнца. – Доброе утро, отец, – произнес парень, войдя в дом. Мужчина с седыми висками умывал руки в ведре с водой, которую Оливьеро еще утром принес и оставил у печи. – Доброе утро, доброе утро. Я вижу, ты уже сходил за молоком… Доставай хлеб, будем с тобой завтракать, – Каваллоне-младший провел рукой по дубовому столу, стирая с него пыль и крошки, оставшиеся после вечерней трапезы, после чего поставил кувшин на стол. Оливьеро достал из деревянной коробки, напоминающей небольшой сундучок, завернутый в полотенце ржаной хлеб. – Можно, я черствую корку отдам Гилберту? – Оливьеро нарезал хлеб на крупные куски, отделив несколько краешков, которые только металлическими зубами пережевать можно было бы. Каваллоне-старший вытер лицо и грудь старым серым полотенцем, посмотрев на сына тускнеющими с возрастом карими глазами: – Его можно замочить в молоке, а потом съесть… Ну, ладно, животному тоже поощрение нужно, чтобы быстрее соху за собой таскал. Сегодня, как уберем сено, съезди в лес, посмотри капканы, может, какой-нибудь зверек попался. Я уже забыл, когда мы последний раз с тобой ели мясо, а нам, мужчинам, оно необходимо, – он надел на себя широкую рубаху и сел за стол, разлив в деревянные кружки еще теплое молоко. Денек выдался трудным. Но Оливьеро никогда не боялся работы, хоть больше любил проводить время в безделье, катаясь на своем любимом коне. Вот и сегодня, когда они перевезли и разгрузили копицы сена в сарай, где ночевала вся живность, Каваллоне оседлал своего вороного жеребца, на котором помчался по узенькой дорожке в лес. Ветер развевал каштановые волосы Оливьеро, раздувал широкую, не так давно сшитую, белую рубашку, охлаждая разгоряченное после работы тело. Гилберт, несмотря на свою усталость, мчался вперед, храпя, когда парень тянул вожжи на себя, усмиряя разогнавшуюся слишком быстро лошадь. Этому животному он доверял, но боялся свалиться с его спины. Седло – это уже роскошь, а без него приходилось терпеть некоторые неудобства во время верховой езды. Конь вспотел еще больше, но это не помешало ему преодолеть препятствие в виде сваленного молнией еще месяц назад дерева. Мышцы перебегали под шелковистой кожей во время прыжка, и, твердо приземлившись на копыта, конь сразу же, без лишнего замедления, продолжил свой путь. В лесу оказалось прохладнее, чем за его пределами – это была такая странная особенность темного, на первый взгляд немного ужасающего места. Конь перешел на медленный шаг, прислушиваясь к каждому шороху и поворачивая уши в сторону, откуда они исходили. Оливьеро остановил Гилберта около чистого озера, неподалеку от того места, где были установлены капканы для крупных животных. Парень слез с коня, ступая по мягкой траве. Казалось, что в любой момент он может провалиться под землю. Только на берегу озера земля стала более плотной и безопасной. В этом озере Каваллоне купался далеко не первый раз, но все равно старался быть внимательнее. Вдали от дома он часто влипал в мелкие «неприятности»: то дикого кабана потревожит, то медведя разбудит, то зацепится за корень дерева и поцелуется со мхом. Поэтому Оливьеро смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться и не свалиться в озеро. От неожиданности можно и захлебнуться, а отца одного он оставить не мог. Каваллоне скинул с себя всю одежду. Оставив ее на траве, потянулся, чтобы размяться, после чего, нагишом, забрался в холодную воду. Конь наблюдал за тем, как его хозяин медленно плывет до середины озера, ныряет и уже появляется недалеко от берега. Оливьеро любил искупаться в холодной воде после работы, чтобы смыть с себя остатки тяжести и пыль, расслабиться. Главное, что резкая смена температуры обычно не приводила к простуде, а то и к воспалению легких. Чтобы избежать нежелательных последствий, Каваллоне выбрался из воды. От легкого ветерка по телу пробежали мурашки, поэтому Оливьеро поспешил натянуть на мокрое тело одежду. – Что-то ты сегодня больше обычного насторожен… – задумчиво обратился Каваллоне к своему коню, когда подошел к нему, положив ладонь на горячую шею. – Хочешь пить? Прости, но пока нельзя. Ты еще слишком горячий, я не хочу, чтобы ты застудился, – конь, будто поняв каждое слово, кивнул своему хозяину головой и махнул длинной гривой. – Я сейчас вернусь, нужно проверить капканы. Оливьеро похлопал Гилберта по шее, осмотревшись вокруг, после чего отправился к месту, где в случае удачи его может ждать заяц, попавшийся в ловушку. Парень хоть и смотрел себе под ноги, но по пути раз пять цеплялся за всякие коряги, массивные корни деревьев, а то и на ровном месте спотыкался. Но Каваллоне никак не ожидал увидеть в капкане человека… – Осторожно, не тяни ты так, а то точно себе ногу оторвешь, – Оливьеро подлетел к светловолосому пареньку, которому на первый взгляд больше пятнадцати лет не дашь. Каваллоне осторожно раздвинул «челюсти» капкана, освобождая окровавленную ногу из плена стальных клыков. – Как же тебя так угораздило, а? Ты что, не знаешь, как раскрыть капкан? Не зверь ведь, руки есть, – Оливьеро поднял взгляд на паренька, одетого лишь в длинную светло-голубую рубашку, размеров на пять больше, чем следовало бы. Руки худенького мальчишки мелко дрожали, пока он отодвигался от своего спасителя, пряча глаза за белыми волосами. Но Каваллоне больше поразило то, что рана на бледной коже начала медленно, но все же затягиваться. – Что это еще за чертовщина?.. – Оливьеро, расширив глаза от удивления, потянулся рукой к ноге незнакомца. Он даже среагировать не успел, как слабый на вид паренек вцепился в его запястье, сжимая пальцы с такой силой, что, казалось, кость в любой момент может сломаться от излишнего давления. Каваллоне взглянул на загадочного парня и наткнулся на взгляд алых глаз, в котором чувствовалась лишь дикая жажда. У Оливьеро не было сил прекратить смотреть на бледное, но очень красивое лицо существа, на губах которого появилась еле заметная ухмылка. Хоть он недавно и попал в капкан, но добычей себя не считал ни единой секунды.