Смотри

      Дверь в спальню приоткрывается почти бесшумно. В образовавшуюся щель протискивается рука, облечённая в снежную капроновую перчатку длиной почти до локтя. Узор из маленьких горошин рассыпался по полупрозрачной ткани, свободно обнимающей предплечье. Пальцы ложатся на выключатель, и все вокруг погружается в темноту. Дверь распахивается шире. Уличная реклама и огни соседних высоток позволяют увидеть лишь основные очертания окружающих вещей. Юдзуру делает шаг из ванной комнаты, подставляясь под тусклый свет. Блестящие глаза напротив с жадным обожанием скользят по силуэту, давно заученному наизусть.       С присущим изяществом Юдзуру не торопясь ступает навстречу облизывающему взгляду. Он привык, что на него смотрят. Впиваются в каждый сантиметр. Но не сейчас. Казалось, что его неподобающий вид способен лицезреть не только Хавьер, а целая арена. Воздух становится душным. Тело обступает раздражающий жар. Спасает лишь приятная прохлада паркета, которую ощущают ступни сквозь капроновую ткань белых чулок.       Хавьер сидит на кровати, не решаясь что-либо предпринимать, пока пеньюар с ажуром, напоминающим морозный узор, не оказывается перед его лицом. Струящаяся ткань едва прикрывает спортивное тело, не доходя и до середины бедра.       — Это последнее, что я ждал.       Грубые руки в предвкушении приподнимают легкий, почти невесомый край полупрозрачного шифона. Впиваются в напрягшуюся талию, ощупывая пояс для чулок.       — Тебе не нравится? — ухмыляется Юдзуру, будучи уверенным, что это не так. Искаженный свет перевирает выражение лица, добавляя беспочвенной враждебности.       — Не то чтобы… — Хавьер тушуется и отводит взгляд от глаз, бликующих в свете цифровых билбордов, — Я пока не понял. Просто странно.       — Хочешь, чтобы я снял? — Юдзуру берется двумя руками за подол, намереваясь избавиться от наряда, стянув через голову.       — Нет! — Хавьер хватает его запястья, останавливая, — Не нужно, ты очень красивый. Хочу посмотреть лучше. Можно?       Юдзуру молча огибает кровать и сдвигает плотные шторы. В полной темноте уверенно находит прикроватный светильник — комнату заполняет мягкий теплый свет. Чуть отойдя в сторону, встает на цыпочки и плавно кружится вокруг своей оси. Поднятые вверх руки замирают, элегантно скрестив кисти над головой. Пеньюар приподнимается, позволяя видеть то небольшое пространство между кружевной резинкой чулок и крохотными лаконичными стрингами. Белый цвет подчеркивает оттенок кожи, делает его бархатным. Юдзуру останавливается, все еще держа руки над головой. Он переносит вес на одну ногу и, приподняв подбородок, несколько секунд выжидающе смотрит на Хавьера.       — Нет, я больше не могу, — он прячет лицо в ладонях, — Идиотская была идея.       — Э-эй, — Хавьер возмущенно поднимается с кровати, — не выходи из образа. Не разрушай атмосферу, — он нежно отнимает ладони от покрасневшего лица, и удивленно вскидывает брови. Ему казалось, что Юдзуру в принципе не способен краснеть.       — Да я в юниорских костюмах не чувствовал себя так глупо, — Юдзуру высвобождает из захвата одну из рук и нервно поправляет ей и без того хорошо лежащую челку, зачесанную на бок.       — Брось. Посмотри, — Хавьер подводит его к большой зеркальной двери купейного шкафа, — Смотри какой красивый. И это все мое.       Юдзуру с недоверием окидывает взглядом собственное отражение. Он уже видел себя в зеркале ванной. Рядом с Хавьером, одетым в темные джинсы и «рубашку серьезного человека», он выглядит еще более нелепо. Хочется психануть.       Хавьер улавливает знакомые нервные нотки мельтешащие по грустному лицу. Стоя сзади, он прижимается выпирающей ширинкой к почти обнаженным ягодицам. Одной рукой удерживает рядом с собой Юдзуру, второй сжимает поверх тонкого белья его полувозбужденный член.       Юдзуру тихо ахает. Чуть выгибаясь, роняет затылок Хавьеру на плечо. По изогнутой шее скользят горячие губы. Мурашки противно кусают все тело. Юдзуру встречно прижимается задницей к Хавьеру.       — Моё, — шепчет тот рядом с ухом, — Смотри, — целует скулу, и подталкивает Юдзуру ближе к зеркалу. Объятые капроном ладони упираются в холодное отражение.       Сквозь нешироко расставленные ноги, Юдзуру наблюдает, как сзади Хавьер опускается на колени. Ягодицы чувствуют невесомые поцелуи, медленно спускающиеся вниз. Юдзуру перестает дышать. Каждое прикосновение все сильнее превращает идеально гладкую кожу бедер в гусиную.       — Хави… Не надо…       Губы игнорируют просьбу, продолжая спускаться к белому кружеву. Одна из ладоней, упирающихся в зеркало, сжимается в кулак. Юдзуру мычит сквозь закрытый рот.       — Не надо, — раздраженно повторяет он, дергая напряженной до боли ногой, — Прекрати.       — Шш, — Хавьер поднимается обратно к ягодицам. Зацеловывает огромный синяк, расползшийся по упругой мышце, — Я люблю тебя. Потерпи. Ну, попробуй же. Может, мы откроем для тебя новую грань неземного наслаждения? — он издевательски улыбается.       — Ничего мы не откроем.       — Ну, пожалуйста, еще немного, — Хавьер выглядывает из-за напряженных бедер, находя в зеркале строптивый взгляд, который постепенно теплеет. Сдаваясь, Юдзуру жмурится и упирается лбом в противный холод, готовясь к повторной пытке.       — Люблю тебя, — напоминает Хавьер и возвращается к гладкой коже бедра, но уже другой ноги.       — А-аа…черт…бля-бля-бля-бля-бляяяя… — Юдзуру непроизвольно прогибается сильнее. На зеркале помимо ладоней оказываются и предплечья, — Нет, не могу больше, — он прикусывает кожу каменного плеча.       — Еще немножко, — Хавьер продолжает с нежностью скользить губами вдоль чулочной резинки. Одновременно он оттягивает узкую полоску белья в бок и проникает пальцем в подготовленное тело. Отметив это, тут же добавляет второй. Юдзуру подается назад, рассчитывая хоть так перебить невыносимо щекочущее ощущение на бедре. Хавьер выполняет просьбу, добавляет еще один. Перестает мучить чувствительную кожу, напоследок слегка прикусывая, и поднимается на ноги.       — Смотри, — не переставая двигать пальцами, он едва отстраняется в бок. Юдзуру открывает глаза, встречаясь с собственным взглядом на расстоянии нескольких сантиметров. Он смотрит. Смотрит на выгнувшегося себя; на шустро двигающуюся руку за спиной; на по-доброму ухмыляющегося Хавьера.       Пальцы замедляются, изучают, находят простату. В глазах плывет. Юдзуру жмурится слишком сильно, вызывая на сомкнутых веках «солнечные зайчики». Роняет голову на грудь. Стонет, стискивая зубы. Пальцы пропадают. Нет необходимости поднимать голову, чтобы знать, чем занят Хавьер. Тот все еще одет, лишь джинсы чуть приспущены.       — Смотри, — его рука ложится на обнаженный бок, сжимаясь сильнее, чем нужно. Тело под ладонью отзывается легкой болью почти заживших ушибов. Юдзуру чувствует приставленный ко входу член. Слишком знакомое ощущение, трепетно хранящееся в памяти. Слишком любимое. — Давай сам, — раздается над ухом.       Юдзуру подается назад, медленно впуская в себя Хавьера. Губы распахиваются в немом стоне. Плечи прижимаются к плечам. Юдзуру смотрит. Смотрит на притворно невозмутимого Хавьера. Смотрит на подставляющегося себя.       Хавьер не двигается. Это дается слишком тяжело, он едва сдерживается. Встречается взглядом в зеркале с безвольной бездной. Вскидывает брови, намекая на продолжение.       Юдзуру отлипает спиной от его груди. Подбирает удобное положение, сгибаясь чуть ли не под прямым углом. Голова падает между упирающимися в зеркало руками. Средь белого шума проскальзывает идиотская мысль, что даже секс у него походит на разминку.       — Смотри, — Хавьер запускает пальцы в уложенные волосы и несильно тянет вверх. Юдзуру поддается, он смотрит. На стонущий рот. На напряженные мышцы в капроновой ткани. На Хавьера.       — Я люблю тебя, — повторяет тот.       Юдзуру ускоряется, двигаясь с неприкрытой жадностью. Обнаженная кожа трется о грубую ткань джинс. Каждый шлепок ягодиц отзывается болью свежего синяка. Изнуренное вечерней тренировкой тело иногда подводит, ломает ритм. Тогда движения смахивают на порывистые конвульсии.       Хавьер сдается, но только наполовину. Его тело все еще почти неподвижно, но руки, крепко вцепившиеся в ноющие бока, фанатично дергают Юдзуру на себя. Вскоре тот оказывается практически впечатанным в собственное отражение. Зеркальное лицо быстро мутнеет от жаркого дыхания. Это раздражает. Юдзуру хочет смотреть. Смотреть на все. Урвав секунду, он нетерпеливо проводит рукой по запотевшему участку.       Хавьер шустро высвобождает давно налившийся член из-под легкой ткани стрингов. На плечо вновь откидывается голова с уже растрепанной укладкой. Перехватив Юдзуру поперек груди, он вжимает его в себя, словно от этого зависит их жизнь. Рука уверенно подводит к беспамятному состоянию. Губы скользят по влажной шее грубее, чем любит Юдзуру. Но конкретно сейчас его все устраивает. Лишь перенапряженные ноги пытаются подгадить удовольствие. Хавьер замечает это. Он чуть сгибает колени, тем самым усаживая Юдзуру на себя. Неудобно. Долго он так не простоит. Но долго и не требуется. Осталось чуть-чуть. Совсем немного. Юдзуру выгибается. Шире разводит ноги, упираясь в пол лишь пальцами. С раскрытых губ летит любимый Хавьером низкий стон — самый милый слуху звук.       Глубоко дыша, Юдзуру смотрит в зеркало. Смотрит на испачканный пол. Пожалуй, он отругает себя за подобное. Но позже. Сейчас он с трудом стоит на ногах, и то лишь благодаря Хавьеру. Даже до кровати идти не хочется. Он бы грохнулся прямо тут, рядом со шкафом, но это он тоже сделает чуть позже. Юдзуру знает, еще не конец. Обычно Хавьер говорит нечто вроде «я знаю, тебе мало радости, но, пожалуйста, потерпи». Сейчас же Хавьер молчит. Он без особой нежности удерживает его за бедра, размашисто вторгаясь в уступчивое тело.       «Пусть, — думает Юдзуру, сжимая челюсти, — зато быстрее закончит». Он никогда не был против продолжить после собственных «фейерверков», если это было необходимо Хавьеру. Просто сегодня он устал чуть больше обычного.       Еще пара жестких толчков, и из-за спины раздается глухой стон. Юдзуру незаметно выдыхает. Хавьер прижимает его на мгновенье к груди, жарко дыша возле уха. После чего чмокает в горячую щеку, — Я люблю тебя, — и шумно плюхается на пол. Юдзуру плюхается следом, укладывая голову на подрагивающий низ живота. Разметавшиеся волосы пачкаются об остатки спермы, с примесью смазки.       — Не хочу мыться, — по-детски хнычет он.       — Грязный мальчишка… — улыбается Хавьер, глубоко дыша.       — Я серьезно. Утром — душ, после тренировки — душ, перед тем, как к тебе выйти — душ. И вот опять… Я так скоро с кожей попрощаюсь.       — Тогда сходим утром. Ты же все равно пойдешь, — Хавьер пожимает плечами, на что получает брезгливую рожицу, — Все, решено. Иди забирайся в кровать.       Хавьер поднимается первым. Пока он раздевается, Юдзуру продолжает отстранённо лежать на полу. Услышав характерный звук расстилаемой кровати, все же встает. Быстро избавляется от наряда и скомканным бельем стирает с волос то, что еще не успело полностью засохнуть. После чего протирает заляпанный пол и зашвыривает комок в корзину. Гасит свет.       Под одеялом липнет к Хавьеру, обвивает руками. Комнату заполняет настораживающая тишина, лишь иногда нарушаемая порывистым ветром. Все хорошо, но чувство странное. Будто "хорошесть" эта обманчива. В голове, покоящейся на обнаженной груди, отчетливо слышится слишком резвое сердцебиение. Юдзуру озадаченно хмурится. Тревога стискивает все сильнее, но ничего не происходит. Наверное, показалось.       За окном раздается слабый шорох дождя — насылает сонливость. Все хорошо, можно засыпать.       — Ты вообще меня любишь? — произносит Хавьер, сразу же жалея. Он молится про себя, чтобы Юдзуру уже спал.       Юдзуру чувствует, как грудь под его головой напрягается и перестает «дышать». Он неосознанно хмыкает и задает наиглупейший вопрос:       — Что?       — Твой ответ на мой вопрос — хмыкающее «Что?» — Хавьер решается идти до конца, раз уж раскрыл рот. Сгорел сарай, гори и хата!       — Да. Мой ответ — да. Ты же знаешь. Почему ты спрашиваешь? Я же уже говорил тебе.       — Говорил?! — Хавьер чуть заводится, но быстро возвращает себе спокойствие, — Вот именно — говорил. Два раза.       — С тех пор ничего не поменялось, — Юдзуру тоже начинает раздражаться, не особо понимая суть претензии, но не выпускает Хавьера из капкана объятий.       — Я столько раз говорил тебе сегодня об этом, получая в ответ абсолютное ничего. Даже жалкого «и я тебя» не удостоился. И так всегда.       — Разве недостаточно того, что я делаю? Зачем попусту сотрясать воздух? Что толку от этих слов?       — Сотрясать воздух, значит… Ты не задумываясь рассыпаешься этими словами перед чем угодно, да даже перед каким-нибудь салатом, только не передо мной.       Юдзуру приподнимается на локте, надеясь разглядеть сквозь темноту ночи родное лицо. Безуспешно.       — Я о том и говорю. Сотрясание воздуха. Ты хочешь, чтобы я любил тебя как салат? Проглотил, переварил и сходил тобой в туалет?       Хавьер молчит. Ему не хочется спорить — Юдзуру еще тот любитель софизма.       — Ты — не салат. Но если я буду говорить тебе то же самое, что и салату, получится, что вы для меня равнозначны. Разве нет? — Юдзуру улыбается собственной изворотливости.       — Забей, — отмахивается Хавьер, — И перестань притворяться дурачком. И делать дурака из меня. Не хочешь — так и говори прямо, а не выдумывай всякую херь, — он переворачивается на другой бок, чуть отодвигаясь.       Юдзуру едва слышно вздыхает. Какое-то время он лежит, глядя туда, где за тканью штор прячется окно. Вся мозговая деятельность сосредотачивается на подборе иностранных слов, для более понятного разъяснения избранной позиции.       Напряженную тишину не сглаживает даже усилившийся шум ночного дождя. Он порывами бьется о стекло, лишь иногда отрывая Юдзуру от подготавливаемой речи. Капли настойчивей колотят в окно, погружая комнату в несуществующий холод. Поежившись, Юдзуру встает с кровати. Огибает ее на ощупь и залезает к Хавьеру с другой стороны. Нельзя засыпать в ссоре.       — Я люблю тебя, — от всего сердца шепчет он в губы и коротко чмокает их.       — Не надо организовывать для меня снисходительные подачки.       — Хави. Послушай. Я люблю тебя, — он прижимается сильнее, спасаясь от иллюзорного холода, — Я могу говорить тебе об этом каждую минуту. Я буду говорить тебе это, сколько захочешь. Я лишь боюсь, что если начну повторять это постоянно, слова перестанут быть признанием. Они затеряются в сотнях фраз, которые мы говорим друг другу ежедневно. Ты понимаешь, о чем я? — он говорит тихо, словно выдает самый ценный секрет.       — Вот попробуй много раз произнести любое слово. Оно и на слово-то перестанет быть похожим. Оно перестанет быть тем, чем должно. Понимаешь?       Чем звонче грохочет дождь, тем тише становится голос Юдзуру.       — Я не хочу, чтобы вскоре мое признание превратилось в нечто непонятное, кидаемое между делом; в звуки, которые со временем ты начнешь пропускать мимо ушей. Перестанешь заострять внимание. Перестанешь их слышать. Хочу всегда признаваться тебе, как в первый раз. Хочу, чтобы эти слова являлись для тебя тем, чем должны. Я не жадный на них, я просто боюсь, что они потеряют смысл, — Юдзуру утыкается в шею, и удовлетворенно вдыхает родной запах, — Я люблю тебя, — шепчет он еще тише.       Теплые руки бережно сжимают его в ответных объятиях.       — Прости, — едва слышно отзывается хриплый голос.       Прикрыв глаза, Юдзуру почти улыбается. В очередной раз ему удалось повернуть вспять несостоявшуюся бурю, разинувшую пасть на его "спокойную" жизнь.