Дар

У каждого свой дар, говорят. Вот Владимир Ильич Ленин – ну, тут понятно, вождь мировой революции, живее всех живых. А вот, к примеру, товарищ Хруничев – самый гениальный архитектор человечества, спроектировавший Жилой Конгломерат, тут тоже все ясно. А бывает дар – вроде маленький, для других незаметный, но для самого его обладателя – еще какой важный! Юрий Палыч чувствовал Самосбор за пару минут до того, как начинали бешено выть сирены и отчаянно мигать лампочки в коридорах. На него нападало смутное беспокойство, а в ушах начинался странный, неприятный звон. Мозг охватывало паническое желание спрятаться, скрыться, стать невидимым. Так маленький степной зверек бросается наутек от тени хищной птицы – подарок эволюции для слабенькой твари. Впервые маленький Юра услышал этот странный звон в пятом классе. Они с Генкой, сыном училки Лерванны, гоняли мяч в темном школьном коридоре. Уроки уже закончились, домой идти было неохота, чем еще заняться? Плохо надутый мяч с чавканьем бился о выкрашенные грязно-зеленой краской стены. Гермодверей в коридоре было две – в разных его концах. Одна в кабинет политинформации, другая в исторический. Юра смотрел в спину Генки, который, умело обходя воображаемых противников, вел мяч к другому концу коридора. И вдруг его накрыл внезапный беспричинный страх. От тоненького звона заложило уши. Сам не зная зачем, он скользнул в ближайшую гермодверь и завернул за собой круглый засов. И тут завыли сирены Самосбора. Юра подумал, что Генка, наверное, побежал в другую дверь. Он вполне мог успеть, там не так уж и далеко было. Не особо дальше, чем до этой, за которой спрятался он сам. Почему он не предупредил Генку? Да просто не успел – все так быстро случилось, он и сам как следует ничего не понял. И вообще, тот воображал сильно, тоже мне футболист – Олег Блохин нашелся! Ни у кого в классе мяча нет, а этот маменькин сынок – гляньте-ка, жирует! Да и мамаша его, Лерванна – та еще гадина. «Петриков, что такое демократический централизм? Стыдно носить пионерский галстук и не знать, садись, два». Поплачешь теперь, гнида кримпленовая! Где твой демократический централизм? Сильно он тебе помог? Откуда, спрашивается, костюм кримпленовый, и мяч откуда? У честных людей мячей нету. Кримплен тоже вещь дорогая, редкая, от токсичных испарений защищает. Так он осознал свой дар и сразу же, каким-то внутренним чутьем понял, что рассказывать о нем никому не нужно, никогда. Даже родителям. Есть подарки, которыми можно пользоваться только одному. Юра был способностей средних, брал усидчивостью. Идти вкалывать на роботостроительный завод не очень-то хотелось, на отца насмотрелся. Конечно, роботы могли бы и сами себя делать – но людям нужен Труд, чтобы быть пролетариями, они же не буржуи какие-нибудь. Отец каждый день вкалывал по десять часов, без выходных – крутил какие-то гайки на конвейере. Потом приходил домой – уставший, грязный, вонючий. Юра себе другую жизнь наметил – парторгом захотел стать. Ну, это в перспективе. А для начала – секретарем комсомольским неплохо бы заделаться. Язык у него подвешен, про перевыполнение плана заливать да про великое дело пролетариата – сможет. Опять же, пайка комсоргам особая положена, а там и в партию вступить можно. Партийным и костюмы защитные дают. От Самосбора, ясно, не спасет, а вот от последствий, говорят, помогает. Дело за малым – рекомендация нужна, от коммуниста. А коммуниста он знал только одного – как раз Лерванну. Потерявшая сына училка с тех самых пор поглядывала на него странно, будто подозревала в чем-то. А может, ему просто казалось. Но ничего не попишешь, пошел. Глянул прямо, нагло, чистыми бесстыжими глазами. Опешила, пожевала губами, дура старая. Не нашлась что ответить, да и подписала. Потом уже открыла было рот, чтоб спросить что-то, да он не дал – звонко поблагодарил, а потом улыбнулся так нехорошо, что она отшатнулась. И ушел, не обернувшись. С той поры жизнь пошла складно, ровно – как и было запланировано. Комсорг цеха – не хухры-мухры, человек не последний. Никаких спецовок – костюмчик, портфельчик, все дела. Шлем герметичный. Спецснабжение, само собой. Ценят у нас все-таки номенклатуру. Только вот непонятно – ну как могла Ольга не его выбрать, а Степку этого никчемного? Ликвида-а-атор… Вот бабы дуры все-таки. Что хорошего в этих ликвидаторах? У каждого второго рано или поздно аномалия какая-то, надышатся всякой токсичной хренью… Вон у Славки сынок-мутант родился, с тремя ногами, жуть. А Кирилл Иваныч ликвидировал-ликвидировал, а потом какой-то зеленой плесенью зарастать стал – да и повесился. Это только кого он лично знает. А про других такое рассказывают – и представить страшно. Другая бы от счастья одурела, что сам комсорг ухаживает. А эта: «Останемся друзьями»! Со Степкой небось не друзьями! Он представлял, чем они после смены в темных коридорах занимаются, и бесился, растравляя себя этими пошлыми картинами. Тоже мне, комсомолка, и как не стыдно! В конце концов он поднял вопрос об аморальном поведении товарища Корзинкиной на комсомольском собрании. Долго готовил обличительную речь, но не успел начать, как Степка со смехом перебил его: – Не парься, Юра, мы уже заявление подали, женимся! Комсорг пошел красными пятнами и зажевал ярость. Даже поздравление выдавил, хотя и чувствовал – нет, никого не обманул, всем все видно. Обида и ревность поднимали в душе темное, мутное… Случай все решил, чистый случай. Партконференцию объявили на сто восьмом этаже. Конечно, от сборочного цеха роботостроительного завода делегирован товарищ Петриков. Это большая честь, чего уж там. Самого Генерального Секретаря можно увидеть! Не вблизи, конечно, на трибуне. А самое главное – знакомства нужные завести, это первое дело. Важно ведь про все новшества, все течения подводные первым узнавать. Вот как тогда: узнал Юра, что наверху принято решение не уничтожать стенные грибы, а перерабатывать и употреблять в пищу. Экономика должна быть экономной, товарищи! А парторг бывший как раз послал отряд соскребать эту гадость, да и сжег килограммов двадцать ценного пищевого продукта! Тут-то Петриков и написал на него бумаженцию. Даже сейчас приятно вспомнить глупую рожу с выпученными глазами, когда за ним откуда надо пришли. А Петрикова – на его место, стало быть, в парторги. Вот как карьеру-то делать надо! А теперь вот и на Партконференцию зовут. Но с их триста шестнадцатого на сто восьмой путь неблизкий, опасно. А жизнь товарища Петрикова драгоценна, без сопровождения и охраны – никак. – Мне бы Ромашова, – высказал аккуратное пожелание Юра. – Так он вроде женится, – засомневался начальник цеха. – Личные дела не должны мешать общественным, – поджал губы комсорг. Сегодня женится, а завтра, может, и передумает. У Петрикова на этот счет вполне разумный план имелся. Дело было в том, что по пути он собирался уговорить Степку отступится от Ольги – с его связями он многое мог предложить. Мог кому надо словечко замолвить и Степку в начальники ликвидаторские произвести – тогда тому не нужно будет самому на рейды выходить, жизнью рисковать. А мог даже на склад Консервный устроить – на тот, где настоящая еда, не сухпайки какие-нибудь. Грибы эти настенные, переработанные, конечно, ели. С голодухи чего не сожрешь. А только с пайков тех – видится всякое, и понос кровавый бывает. А Консервы Юра и сам только по праздникам ел, но чтоб Ольгу получить – ничего не жалко. Однако до разговора дело не дошло. Пару раз пересели с лифта на лифт, потом коридорами пришлось шагать. Темно, холодно, сыро, на стенах слизь какая-то фиолетовая, тухлятиной воняет, если не мертвечиной. А еще краем глаза видно – шмыгает что-то по темным углам… То ли мутировавшие крысы – больше кошки, то ли мутировавшие тараканы – как раз с прежнюю крысу. Все-таки низка еще социалистическая культура быта. Как вдруг – знакомый звон поднимается внутри головы, безотчетный ужас наполняет душу… Степка, болван, вышагивает впереди, а Юра в панике ищет взглядом спасительную гермодверь. Вот она! От облегчения, от счастья он почти плачет. Ощущая под рукой какую-то склизкую гадость – плевать, плевать, не до брезгливости! – нащупывает ручку и тихонько проскальзывает за дверь. В чулан какой-то крошечный. – Эй, ты где?! – слышится обеспокоенный Степкин голос. – Петриков, ты чего там? Это шутка такая? В ответ раздается вой сирен. Юра, обессилев, сползает по двери на пол. Ручка начинает дергаться от рывков с той стороны. – Петриков, ты тут? Открой, Петриков! Юра, открой! И уже обеспокоенно, нервно: – Ну ты чего, хватит, тут одна дверь всего, открывай, я сказал! ОТКРОЙ!!!!!! А потом просто нечеловеческий визг. Им с Ольгой отдельную квартиру дали – невероятно. Своя кухня, туалет – в то время как остальные в коммуналки набиваются, вдесятером в комнате живут. На всем этаже ни у кого туалета отдельного нет – стоят в очереди с утра, как миленькие! Повезло дуре, а она не ценит. Морда вечно кислая, да и в постели – не огонь, прямо скажем. Юра как-то по-другому все себе представлял. А женившись, почувствовал, что его провели, надули каким-то хитрым образом. Та Ольга, на которой он хотел жениться, всегда была смешливая, хорошенькая, как картинка… На свадьбе невеселая сидела – пришлось на мать надавить, припугнуть слегка. И не зря – на дочку та повлияла правильно, объяснила ей, что к чему. А потом, неожиданно для него, Ольга очень быстро превратилась в унылую толстую тетку, которую он едва терпел. Но развод – пятно на карьере парторга. Так что приходилось, шипя сквозь зубы, тихо тиранить покорную безвольную дуру – вот и вся радость от брака. Но кое на что она все же сгодилась – и это искупало все. Сын. Юрьевич. Петенька. Похож как две капли, кровинушка. Юрий Палыч никогда не подозревал в себе способности так искренне, так беззаветно любить. Сердце буквально таяло от умиления, когда глядел на круглые пяточки, на прозрачные ушки… Петенька был то единственное, что как-то примиряло его с женой – Ольга тоже в ребенке души не чаяла. Для Петеньки все самое лучшее, отборное, в кровь разбиться, а достать! Сынок рос – загляденье, всем на зависть, радость родителям. Смышленый, живой – а уж как папку любил! Особенная связь, установившая меж ними с детства, не прекращалась, как опасался заботливый отец. Никаким переходным возрастом и не пахло, Петенька рос послушным, ни с кем никогда не конфликтовал. А с отцом был и вовсе не разлей вода. Юрий Палыч вкладывал в него все – весь опыт, всю годами накопленную мудрость жизни: – Петя, ты в компаниях меньше болтай, а больше слушай. Люди – дураки, особенно как выпьют. А ты на ус мотай – никогда неизвестно, что и где пригодится. Понял? Парнишка кивал, и сердце отца наполнялось гордостью. Уважает его сынок, впитывает правду жизни, как губка! Однако драгоценный дар сын не унаследовал. Это Юрий Палыч знал точно – не раз спасал дитятко от верной смерти. Ему даже казалось, что сын догадывается о его способности. Но оба молчали: отец – из суеверия, Петя – из врожденной тактичности. Парторг жарко клялся про себя, что всегда будет стоять на страже, охранять беззащитную деточку. Деточка уже вымахал выше отца и разговаривал солидным баском, но какая родителю разница? Когда Петенька привел в дом тихую, бедно одетую Свету, Юрий Палыч сперва был разочарован, но виду не подал. Впервые сын не спросил его мнения и важный выбор сделал сам. Юрий Палыч присмотрелся к будущей невестке и решил: а что, зато эту мягкую глину можно мять как хочешь и с годами сформировать из нее то, что тебе нужно. А какая-нибудь амбициозная дочка такого же начальника, как он сам – да ну их на фиг, такие только с виду «хорошие партии»! Еще будут пытаться влиять на Петеньку, на свою сторону перетягивать. И – одобрил. Важно, степенно, многословно разглагольствовал за столом, освещая принципы семейной жизни. Жить молодым предстояло, ясное дело, у них – семейство Светочки всемером жило в одной крошечной комнате. – Что же, сервант поперек поставим, вот тут, – широким жестом показывал свою щедрость Петриков-старший. – Вы с этой стороны, мы с матерью – с той, и никаких чужих людей. Туалет свой - цени, Света. Но по ночам через нас не шастать, не люблю. Завтрак у нас в полседьмого – кто рано встает, тому Ильич дает, я барских привычек не поощряю. Сын, как всегда, преданно смотрел в глаза, Света свои скромно опустила. Все правильно, так и должно быть. Воодушевленный Юрий Палыч продолжал и говорил еще долго. Вечер удался. Размышляя над тем, как бы по-особенному отметить свадьбу единственного сына, Юрий Палыч неожиданно для самого себя решил замахнуться на древний, почти полузабытый советский ритуал Салаталивье. В чем он состоял, точно никто уже не знал, но считалось, что при этом необходимо смешать и съесть два неслыханно дорогих продукта – настоящие Консервы и, главное, Горошек. Горошек был продукт мифический, его запасы хранились еще с прежних времен, и доступ к нему, по слухам, имел только аппарат Генерального Секретаря. Задача была смелая, почти невыполнимая – но как не расстараться для Петеньки? Юрий Палыч твердо забрал себе в голову: Салаталивье на свадьбу сделать, и точка! Он включил все свои связи, ближние и дальние. Один Ильич знает, чего ему это стоило – но все вышло! Договорился! Достал Горошек! Идти нужно было аж на восьмой. Петенька настоял идти вместе – и Юрий Палыч согласился, польщенный сыновней преданностью. «Переживает за меня, страхует», – зашлось от гордости сердце. Экспедиция прошла удачно. Драгоценную жестяную баночку нес Петенька, в рюкзаке. Юрий Палыч шел первым: не дай Ильич, что на пути – он со своим даром быстрее сориентируется. Уже почти добрались – и на тебе, проклятый звон в ушах! – Петька, прячься! – завопил, обернувшись на сына. Петя, умница, не переспрашивал, мигом добежал до ближайшей гермодвери и… закрыл за собой засов. Не веря себе, Юрий Палыч подергал ручку. – Петь, я тут, до следующей двери далеко. Ответом – молчание. – Петь, – строго, повысив голос, – это не шутки, открывай немедленно. Нет ответа. Прошиб холодный пот. Там лестница, что ли? Сын нечаянно захлопнул дверь и убежал, думая, что отец бежит за ним? Завыли истошно сирены. Завыл, царапая проклятую дверь, просто не желая верить в скорую смерть. Лампочки по всему коридору мигали красным, нагоняя панику. Взгляд метался по стенам, покрытым грязно-желтой облупившейся краской, и натыкался только на плакаты про радость Труда и портреты Генерального Секретаря… куда, куда, КУДА?! На лбу выступил холодный пот, ноги стали ватными, к горлу подкатила тошнота. Нет, нет, только не сейчас, не сейчас, я не готов, Я НЕ ХОЧУ!!! Ужас выстрелил в мочевой пузырь, штаны мгновенно намокли – и это его доконало. Превозмогая невыносимый звон в ушах, сполз на пол у двери – смирился. Заговорил, обращаясь к ушедшему сыну, а на самом деле – сам с собой, в последний раз: – Ну что ж, вот так вот… Не думал, не гадал, а оно вот так… Как же ты без меня, родной мой? Столько еще собирался тебе сказать, подготовить… У меня ж планы на тебя, Петенька, были. Но ты не сдавайся, сынок, не страдай по папке. Меня не станет, но с тобой все хорошо будет, Петя… Жалко, что я не смогу больше вести тебя по жизни, указывать путь, учить… – Да ты достал уже со своими поучениями, папа, – раздался из-за двери басок сына. – Жизни с тобой нет никакой. Да и квартира тесная, а если дети пойдут? Вам с матерью за шкафом жить нормально, а мы не хотим. – Пе-тень… – и слова оборвал нечеловеческий визг.