Открытые глаза

I. Лифт

12 марта 2004 г.

Он не понимает, зачем взял его. Ему следовало швырнуть его ей в лицо, или сразу же открыть, или выбросить в ближайший мусорный бак. Или, что еще лучше, бросить на пол и наступить каблуком ботинка, еще до того, как он успел бы стиснуть его между пальцев. Но он этого не сделал. Он взял его, и это все, о чем он может думать, видя ее в лифте Министерства почти одиннадцать лет спустя. Она выглядит привлекательнее, чем в школе, но все такая же невыразительная. Волосы у нее непослушные, неукротимые; столь буйные, сколь она воспитана. Нос у нее слегка вздернут. Ее кожа странного оттенка: что-то между мертвенной бледностью и золотистым загаром. Глаза у нее не цвета грязи, как он думал. Светло-коричневые, с желтыми и золотыми вкраплениями. Мило. Она смотрит на него, а затем отводит взгляд, но не в злобной манере. Просто говоря: «Я закончила смотреть на тебя». Но он не закончил, поэтому смотрит на нее. Наблюдает, как она поправляет ремешок холщовой сумки. Смотрит, как она разминает плечи и хрустит костяшками пальцев. Может, она нервничает, находясь с ним в лифте наедине. Но он ведь не собирается броситься на нее. Ему этого не хочется. Ее глаза закрываются, а голова слегка покачивается, как будто заиграла воображаемая мелодия. А потом ее запах. Приливная волна корицы и ванили, обрушившаяся на его чувства, кружит голову. Он обнаруживает, что вдыхает его, и ему приходится опереться на стену лифта — настолько ошеломляющий запах. Но не в плохом смысле, к его удивлению. Нет, аромат намного привлекательней, чем он мог признать. Прежде чем он это осознает, лифт останавливается, и она выходит, даже не заговорив с ним.

II. Первая серость

22 октября 1991 г.

Небо приобрело гневный серый оттенок, если такой существует. Оно кипит грустью, гневом и горем, выливая свои эмоции на людей внизу. Обрушивает на ландшафт полосы дождя и ревёт своей яростью. Внутри замка все в безопасности. Крэбб и Гойл пошли на ужин, а он ускользнул. Сидит в нише, положив учебник по зельям на колени, и просматривает страницы. Он поглощает знания, сканируя их глазами, и слова дружески приветствуют его, прежде чем проникнуть в разум и остаться там. Единственные источники света — факелы, освещающие коридор, и небо, которое мигает молнией каждые несколько минут. Освещение скудное, но достаточное, и он слишком удобно устроился, чтобы куда-то переместиться. Но то мизерное количество света, которое у него было, украла она. Точно так же, как украла его шансы на высшие оценки. Она стоит перед ним, уперев руки в бока, тень от ее волос намного больше, чем отбрасывает среднестатистическая шевелюра. Это неприлично и невежливо — позволять волосам расти неконтролируемым образом. Однажды они с Гойлом шутили, что она хранит запасные мозги в волосах на всякий случай. Он вынужден посмотреть вверх, потому что без света не получается разобрать ни слова. — Отойди в сторону, Грейнджер, — бросает он ей с угрозой, на которую только способен одиннадцатилетний ребенок, чувствуя себя ужасно раздраженным. Она отмахивается, как если бы это был надоедливый комар. — Разве ты не должен быть на ужине? — спрашивает она. — Разве ты не должна быть на ужине? — парирует он. — Я уже поела, — говорит она, в ее голосе всегда слышится гордость, даже если она говорит об ужине. — Но ты даже не входил в Большой зал. Я знаю. Я наблюдала за Крэббом и Гойлом, а ты всегда заходишь с ними. — Ты преследуешь меня, Грейнджер? — он усмехается. — Я думал, ты выше таких глупых поступков, — они оба настолько надменные, насколько вообще могут быть дети их возраста. — Хотя я полагаю, что бессмысленно говорить о манерах, когда ты, ну, маглорожденная, — он выплевывает слово изо рта, швыряя его ей под ноги, где оно съеживается, как испуганная собака. — Кто знает, как тебя воспитывали. Она фыркает: — Ты и правда очень гнусный, — говорит она, и это звучало бы обыденно, если бы не было немного больно в конце. — Я действительно не знаю, зачем я это делаю. — Что делаешь? — резко спрашивает он. Она вздыхает и тянется к своей мантии, размахивая конвертом. — Вот. Возьми это и открой только тогда, когда тебе будет действительно грустно. Очень грустно. Не открывай до тех пор, понял? — она бросает конверт ему на колени. — А потом приди и найди меня, хорошо? — Что, если мне никогда не бывает грустно, — насмехается он, и она впивается в него взглядом. — Я думаю, ты из тех, кто грустит гораздо чаще, чем хотел бы это признать, — говорит она демонстративно, с решительным видом ребенка, который пытается сказать что-то серьезное. — Но не открывай его, пока не достигнешь предела. А потом иди ко мне. Ты должен прийти и найти меня. — Думаю, я просто открою его сейчас, — говорит он издеваясь, потянувшись к конверту. — Не надо, — говорит она опасно низким голосом. — Не надо, Малфой, или я прокляну тебя. — Будто ты смогла бы, — злобно возражает он, его рука все ближе к конверту. — Не открывай пока! — восклицает она, и на этот раз ее голос становится писком, когда она бросается вперед, чтобы схватить конверт с его колен, в момент, когда его пальцы касаются бумаги. — Ты… ты мерзавец, — шипит она, и он задается вопросом, было ли это худшим, что она говорила кому-либо за всю свою жизнь. — Ого, Грейнджер использует взрослые слова, — дразнит ее он, а она разворачивается на каблуках и уходит. Небо издает могущественный рев, когда Драко возвращается к своему учебнику, его любопытство намного сильнее, чем он мог признать.

III. Хорошо

18 марта 2004 г.

Он замечает ее сидящей за столом с Уизли и Поттером. Она смеется над чем-то, что сказал один из них. «Должно быть, это был Поттер», — думает он, когда она кладет руку тому на плечо. Рядом с ним Пэнси, хотя он на самом деле не обращает на нее особого внимания. Она плетет ему красивый гобелен из нитей добрых слов и льстивых чувств, но он даже не смотрит, потому что она улыбается, и, Боги, он не может вспомнить, каково это — улыбаться. Он не улыбался почти шесть лет, а она дарит улыбки каждому, как будто это ничто, самая легкая вещь в мире. И все они настоящие. Мерлинова мать, они все такие блядски настоящие.

IV. Задержи дыхание

4 апреля 2004 г.

Она останавливается возле его кабинета, и от нее снова пахнет корицей (вот черт). Он сопротивляется желанию сделать глубокий вдох, когда она стучит в дверной косяк. На ней сарафан, пиджак и балетки — наряд, в котором совсем нет официальности, но и повседневным его не назовешь. Платье обтягивает и указывает на ее лучшие изгибы, и скрывает недостатки, если такие имеются. Возможно, это всего лишь его воображение, но смущение и… стыд? поднимается по его спине, ведь он думает, что у него текут слюни. — Грейнджер. Признание. Первое. — Малфой, — ее голос ровный и бесстрастный, но это больше, чем он ожидал. По крайней мере, она его пока не оскорбила. — Извини, если это неловко, но я везде ищу одну заметку… Она исчезла и затерялась, думаю, что я неправильно наложила на нее чары, а на ней записаны действительно важные цифры, которые нужны Кингсли — эээ, я имею в виду Министру Шеклболту, так что, если ты можешь просто проверить, может, заглянуть под свой стол… — Здесь нет никаких заметок, — он прерывает ее, слегка забавляясь. Вряд ли она понимает, что бормочет, и это смешно: как она может казаться такой серьезной, при этом говорить нелепости. — Я был здесь все утро, и ничего не залетало. — О. Хорошо. В любом случае спасибо, — говорит она, обернувшись. Ему требуется целая минута, чтобы понять, что он затаил дыхание, и когда он снова дышит, воздух на вкус как корица.

V. Вторая серость

4 сентября 1992 г.

В кладовой для метел воздух серый и затхлый. — Убери этот проклятый конверт с моих глаз, Грейнджер, — рычит он на нее, и ругательство приятно ощущается на его языке, хотя и незнакомо. — Я не в настроении. Его домашняя змея умерла в прошлом месяце, и он пока не готов разбираться со всякими глупостями.

VI. Обнаружение

10 апреля 2004 г.

Он находит ее кабинет. Совершенно случайно, конечно. Он проходил мимо него, возвращаясь с обеда. То, что она всю дорогу шла перед ним, не имело к этому никакого отношения. Вообще никакого. Он не так далеко от его. Несколько шагов до лифта, секунда спуска, поворот налево, а затем вперед, пока он не дойдет до ее двери. Он представляет себя идущим в ее офис с букетом цветов, шоколадными конфетами или чем-то столь же банальным. Он представляет, как склоняется над ее столом, чтобы поцеловать в лоб. Затем он берет эти фантазии и отбрасывает их от себя в дальнюю стену, представляя, как они разбиваются на миллион частей и падают на пол, словно разбитая фарфоровая тарелка. Ему вообще противно от того, что он шел за ней.

VII. Бассейн

17 апреля 2004 г.

«Почему она здесь? Мы ведь работаем в разных отделениях»— думает Драко, постукивая подушечками пальцев по столу. «Вроде у нее есть что сказать по этой теме. Типичная Грейнджер, пробивающая себе путь сквозь важные дела, с которыми может справиться!» Слишком поздно он понимает, что единственное свободное сиденье — то, что рядом с ним, и он напрягается, его дыхание застревает в горле, когда она идет к нему и устраивается рядом. — Доброе утро, Хоул. Доброе утро, Малфой, — говорит она. Так блядски вежливо. Почему она должна быть вежливой со всеми, особенно со мной? Он заставляет себя дышать ртом, потому что уверен: запах корицы сведет его с ума. Его чрезвычайно раздражает то, как ему неуютно сидеть с открытым ртом, словно он психически больной. Ее голос наполняет уши, будто он погрузил голову в бассейн, а альтовые нити ее голоса — вода. Почти так же отвлекает, как и ее запах. Он полагает, что выглядел бы довольно глупо на встрече с заткнутыми ушами.

VIII. Не свидание

21 апреля 2004 г.

Он не может скрыть своего шока, когда она это говорит. Эхо повторяется в его голове снова и снова, даже после того, как он натягивает мантию, и они выходят из его офиса. «Не хочешь пойти выпить кофе?» Но это не свидание. Нет. Сам Министр Шеклболт попросил их взглянуть на это дело. Но Драко думал, что они будут работать по отдельности, в безопасности и комфорте своих личных кабинетов, а позже соберутся вместе, на виду у своих коллег. Он не виноват, что Грейнджер застала его врасплох и утащила от его очень важной… другой работы, чтобы обсудить дело за кофе. Кроме того, она встречается с Уизли (веснушчатый рыжий идиот). Это совсем не свидание.

IX. Не свидание (часть вторая)

22 апреля 2004 г.

— Я слышала, ты ходил на свидание с Грейнджер. Хотя я думала, что она встречается с Уизли. Пэнси говорит это небрежно, по крайней мере пытается, но Драко знает ее достаточно давно, чтобы уловить отзвук боли среди других, более приятных перезвонов. — Это было не свидание, — говорит он. — Она вытащила меня из офиса на кофе, и мы обсудили дело, которое нам поручил сам Министр Шеклболт. И она пахла корицей. А когда мы сели, ее голень врезалась в мою. И наши руки соприкоснулись. Дважды. Пошло все нахрен. Она смотрит на него взглядом, который он не совсем понимает, что странно и немного пугает его. — Вот почему ты выглядел таким взволнованным, когда выходил из кафе, — саркастически говорит Пэнси, и он смотрит на нее в ответ. — Ты следила за мной? — Мы с Дафной были в магазине на другой стороне улицы, — отвечает она, (неубедительно) пожимая плечами. — Это была чистая случайность, что мы вышли оттуда одновременно с вами. — Ты действительно ужасная лгунья, — сообщает он ей. — Что ж, мне жаль, что не все могут быть бесчувственными ублюдками, — импульсивно огрызается Пэнси, и он вздрагивает. Затем встает. — Черт, Драко, сядь, ты же знаешь, что это правда… — Поговорим позже, Пэнси.

X. Третья серость

21 сентября 1993 г.

— Честно, Грейнджер, я польщен, но если тебе нужно со мной поговорить, то встань в очередь, ты будешь седьмой, — говорит он с ухмылкой, и румянец появляется на ее бледно-сером, слегка веснушчатом лице. — Ты полный мерзавец, Малфой. Я пришла посмотреть, не передумал ли ты, — она вытаскивает дурацкий конверт из своей мантии. Он замечает, что это тот же самый, но не говорит ей об этом. Он немного сбит с толку, что она сохранила его после двух лет отказа. Упрямая, надоедливая грязнокровка. — Почему ты хочешь отдать мне его после всего, что произошло за последние два года? — спрашивает ее, одновременно с насмешкой и искренним любопытством. — Просто возьми. И пообещай, что пока не откроешь. — Я не собираюсь прикасаться к нему. Зная тебя, после того, как я открою его — получу проклятие. Или, что еще хуже, заразу. — Ты неисправимая сволочь, — говорит она, прижимая тонкие листы бумаги к его груди. — Просто возьми, ради бога! Это тебя не убьет. — Думаю, мы оба совершенно ясно понимаем, что я сволочь, а ты — мусор, — говорит он ей, наслаждаясь тем, что ее лицо покраснело еще больше. — Так зачем тебе давать мне то, что, по твоему мнению, заставит почувствовать себя лучше? — Может, потому что я верю в карму, — отвечает она. — И хорошим поступком в моей жизни будет этот. Он смотрит (таращится?) на нее. Один хороший поступок. Он уже может перечислить по крайней мере десяток людей, которые за последние два года называли ее святошей. — Просто возьми, Малфой. — Нет, — беспечно говорит он, поднимаясь, чтобы уйти. — Можешь засунуть этот конверт себе в задницу, мне все равно.

XI. Реальность

20 апреля 2004 г.

Он знает, что она встречается с Уизелом, поэтому не понимает, почему его так шокирует то, что он наткнулся на них, прижавшихся друг к другу и целовавшихся, как будто от этого зависела их жизнь. Драко увидел их случайно: он опрокидывает чернильницу на свой стол и одежду, к его большому огорчению, не может стереть с себя чернила с помощью заклинания. Поэтому он покидает свой офис в поисках зелья для удаления пятен, которое хранится в подсобках для метел. Найдя ближайшую, он с удивлением обнаруживает, что та заперта, и сразу же накладывает Алохомору. Уизли сидит на ведре с Гермионой на коленях, его руки вцепились ей в волосы, она прижимается к нему, проводя руками вверх и вниз по его бедрам. Он уткнулся в шею, ее голова запрокинута, лицо исказилось в выражении вожделения. Драко знает, что они оба стонут, но этого не слышно из-за наложенных заглушающих чар. От этого вида ему хочется кричать, блевать и ударить что-то одновременно, но он выбирает закрыть дверь, при этом громко хлопнув, забывая о пятне на рубашке, когда изображение их поцелуя отпечатывается в его мозгу, нашептывая обещание навестить его во сне. Он задается вопросом, слышали ли они вообще, как закрылась дверь.

XII. Притворство

4 мая 2004 г.

В следующий раз, когда он увидит ее, он не затронет эту тему. Некоторое время он обдумывает, чтобы случайно упомянуть об этом в разговоре и посмотреть, к чему это приведет. Но в последнюю минуту он сдерживает слова и позволяет им раствориться, удрученными и неиспользованными, на своем языке. Он позволяет ей вести беседу, позволяет говорить о работе и новом деле, которое им поручил Министр Шеклболт. Он позволяет ее словам и мыслям блуждать, потому что, если бы этот разговор был более организован, все закончилось бы быстрее, и она ушла гораздо раньше. Он старается сконцентрироваться. Очень старается, но, похоже, у него ничего не получается. Поскольку он продолжает прокручивать парализующий образ ее и Уизли, Драко представляет, будто это он находится на месте Уизли, это его руки запутались в волосах Гермионы, губы припали к ее шее, а она поглаживает его бедра.

XIII. Четвертая серость

4 сентября 1994 г.

— Знаешь, в этом году я почти не предлагала, — говорит она ему, как будто это было бы большой потерей для него. — Из-за дерьма, что ты натворил в прошлом семестре. — Ой, как жаль, — саркастично протягивает он, и она сердито смотрит на него. — Потому что, Грейнджер, это всегда самое яркое событие моего года: когда ты затаскиваешь меня в подозрительное место, тыкаешь этим нелепым конвертом мне в лицо. Удивительно, как быстро тебе удается загнать меня в угол каждый раз. — Давай, Малфой. Просто согласись с условиями и возьми конверт. Я даже скажу «пожалуйста», если тебе станет легче. — Скажи. — И ты его возьмешь? — Может быть. Она вздыхает: — П… п-пожалуйста, — заикается она (ее голос серый, тихий и довольно неубедительный), а затем смотрит на него. Он просто усмехается и позволяет улыбке превратиться в ухмылку. — Хм… нет, думаю, в этом году я сдержусь. — Знаешь, через год я могу просто сдаться, и ты никогда не узнаешь, что упустил, — очень сухо говорит она, размахивая конвертом перед лицом. — Ах так? И что именно я упускаю? — Я пока не могу тебе сказать. Тебе нужно взять конверт. — Ты больная, Грейнджер, — сообщает он ей. — Тебе придется привязать меня к стулу и засунуть его мне в задницу, если хочешь, чтобы я принял чертов конверт. — Ты такой мерзавец, — говорит она, прежде чем отвернуться.

XIV. Первая ссора

7 мая 2004 г.

Он ссорится с ней, и ему кажется, что в его груди разгорается огонь. Они кричат ​​друг на друга, проклинают, и эта словесная перепалка вызывает в нем слишком много эмоций (милый Мерлин, эмоций), чтобы столкнуться со всем за раз. Он потрясен. — …не знаешь, как принять ни единого чертового решения… — … ты блядски импульсивна… — …почему ты никогда не… — …однажды ты убьешь себя… — …черт, ты не собираешься ничего менять… — …и ты наконец пожалеешь о том дерьме, которое сделала… И так дальше, и дальше, и дальше, до тех пор, пока они оба не задыхаются, и не падают на стулья друг напротив друга. Он чувствует ее взгляд на себе, поднимает глаза и видит, как она улыбается, грудь вздымается, щеки пылают, выбившиеся из пучка волосы обрамляют ее лицо завитками кофейного цвета. И внезапно его словно бьют по затылку, когда он осознает: она (совершенно, поразительно) красива.

XV. Обман

1 июня 2004 г.

Он избегает ее как чумы в течение следующих нескольких недель. Он боится, что чем больше времени он проведет с ней, тем выше шансы, что он влюбится. Сама мысль об этом пугает его — быть влюбленным. Особенно в нее. Это неправильно, это странно, он ее совсем не заслуживает, и ей не нужен багаж, который слишком долго висел за его плечами. Это кажется странным и чуждым — заботиться о чувствах другого человека. Тем не менее, она загоняет его в угол, возвращая в первые дни в Хогвартсе до войны, когда она пять раз пихала тот дурацкий конверт ему в лицо (который лежит на вершине небольшой стопки бумаг в ящике стола у него дома). Она ловит его после того, как он заканчивает свой обеденный перерыв в кафе, загоняет в угол и машет перед ним папкой с файлами. — Помнишь это? Дело Томпсона? — говорит она, не злая, а очень обиженная. — Которое нам поручил Кингсли? — Да, — отвечает он, пытаясь сохранить бесстрастное лицо и ровный тон, когда проходит мимо нее. Она следует за ним. Как надоедливый, упрямый, верный пес. С милой пушистой шубкой из коричневого меха. — Так почему мы не виделись по этому поводу? Избегал меня, когда я приходила к тебе? Это из-за той ссоры, которая у нас была несколько недель назад? Я думала, что все в порядке. Ведь ты почти улыбнулся. Почти. Ох, значит, она тоже это заметила. Ей и Пэнси следует организовать клуб или что-то в этом роде. — Дело не в ссоре, — говорит он, нажимая кнопку лифта. — У меня не было на это времени. Глупая, нелепая ложь. Гермиона видит все насквозь, как и должна. — У тебя не было времени на дело, которое сам Министр Магии попросил нас рассмотреть? Это полная чушь, Малфой, и ты это знаешь. Скажи, что на самом деле происходит? Двери лифта открываются с характерным звуком, но внутри никого нет. Драко входит, Гермиона следует прямо за ним. Он избегает смотреть на нее, потому что уже видел ее наряд — платье слишком сексуальное, чтобы соответствовать дресс-коду, но слишком шикарное, чтобы назвать его вызывающим. Он знает, что на шее начинается вырез, а ткань мягко обтягивает ее узкие бедра и тонкую талию. С каких это пор Гермиона Грейнджер так чертовски хорошо одевается? И с каких пор Драко Малфой начал это замечать? — Вообще ничего не происходит, — говорит он, когда лифт начинает подниматься. — Я был занят, и я принесу Министру свои личные извинения за задержку. — Ты лжешь, я же знаю, — отвечает она, тон ее голоса напоминает, какой всезнайкой она была в школьные дни. — Честно говоря, ты поступаешь неразумно. Просто расскажи мне, что происходит, и я пойму. Черт, может, я смогу помочь. — Я займусь делом завтра утром, и мы сможем отчитаться Министру позже в тот же день. Хорошо, Грейнджер? — говорит он, отвечая коротко и отрывисто. Она вздыхает, скрещивая руки на груди, делая декольте более заметным и… аппетитней. Бля, Драко, ты же собирался не смотреть. — Да, ладно, полагаю, я смогу с этим смириться. Но никогда больше не говори таких глупостей, — говорит она, предупреждающе подняв палец.

XVI. Пятая серость

26 июня 1994 г.

Хотя светит солнце, золотые кубки сверкают, а трава во дворе прекрасного зеленого оттенка, ему все кажется серым. Серым и унылым. Пустым. Бесцветным. Диггори погиб, а Волдеморт вернулся. Волдеморт вернулся, и он и его родители облажались. Они приговорены. Названы бесхребетными неудачниками, которые не искали Темного Лорда после его исчезновения. Им повезло, что его отец получил новое задание. Еще один шанс для Малфоев. Он думает об этом, когда Грейнджер в последний раз затаскивает его в нишу недалеко от входа в Большой зал. Ее лицо мрачное и грустное, когда она вынимает чертов конверт из своей мантии. — Наверное, он теперь бесполезен, но я думаю, тебе стоит его взять, –говорит она. Позже он будет винить в этом Волдеморта, смерть и серый цвет, потому что он позволяет конверту упасть в его раскрытую ладонь. Он тяжелее и толще, чем он ожидал. Он чувствует, как его пальцы смыкаются вокруг него. Если она удивлена, то не показывает этого. — Ты знаешь правила, не так ли? Как он мог не знать после того, как она в первый раз практически впихнула их ему в глотку? — Только тогда, когда я буду на самом дне, — автоматически отвечает он монотонным голосом. — И после того, как я его открою, я пойду прямо к тебе. — Тебе не обязательно делать последнее, — говорит она ему, и выражение ее лица такое, какое он никогда раньше не видел. Он замечал, как ее лицо искажалось от гнева, сияло от веселья и однажды, всего несколько месяцев назад, блестело от слез. Но это что-то новое и незнакомое. Грустное. Печальное. — Не нужно искать меня после того, как ты его откроешь, — говорит она ему. — Больше нет. Но оставь — возможно, он тебе понадобится.

XVII. Корица

5 июня 2004 г.

Он возвращается к своему столу, его шаги тяжелые от изнеможения, а голова раскалывается от разочарования. Он протащился через комнату и упал в кресло, откинувшись назад и закрыв глаза, прежде чем открыть их и увидеть то, что оставили на столе, пока его не было. Кекс. Шоколадный. Его любимый. Свеча (гордая, прямая и сияющая) воткнута в самый центр ванильной глазури. И посыпан сверху. Корицей.

XVIII. Завершение

7 июня 2004 г.

Он старается не показывать своего удивления, когда она садится напротив него в кафе. Ее поднос стучит по столу, и он пытается сосредоточиться на этом, а не на плотной завеси кудрей вокруг ее лица, или на запахе ванили, что сегодня чувствуется чуть сильнее корицы. Как странно. Он решает, что корица нравится ему больше, прежде чем вспоминает, что хотел бы вообще не замечать всего этого. — Ты получил? — Получил что? — спрашивает он, хотя точно знает, о чем она. — Подарок на день рождения. Он кивает. — Тебе понравилось? Кивок. — Сама испекла, — говорит она с самодовольным видом. А может это гордость. — Молли меня кое-чему научила, потому что я ужасно готовлю. Я сжигаю почти все, что пытаюсь приготовить. Он молчит, размазывая картофельное пюре по тарелке. — Кингсли просил передать, что наш отчет по делу Томпсона был превосходным, — говорит она, втыкая вилку в свой салат. — Он хочет, чтобы мы взяли на себя все подобные дела. «Подобные» означают дела по правам магических существ. Он вникает в юридические аспекты, а она — в моральные. Если бы он считал себя романтиком, то сказал бы, что они дополняют друг друга. — Он подумывает о том, чтобы снять нас с нынешних должностей и позволить нам работать вместе на постоянной основе. Говорит, что сможет повысить нам зарплату на двадцать процентов, если мы согласимся. Я не против, — говорит она, пожимая плечами. — А ты? — Мне надо подумать об этом, — отрывисто отвечает он. — А теперь, если ты меня извинишь… — он встает, чтобы выбросить свой (незаконченный) обед, и следит за тем, чтобы Гермиона не последовала за ним, пока он заходит в лифт, чтобы вернутся обратно в свой кабинет.

XIX. Принятие

8 июня 2004 г.

Он соглашается, потому что не уверен, что случится, если Грейнджер примет предложение, а он — нет. И ему нравится видеть ее гораздо чаще, чем следовало бы.

ХХ. Напарники

12 июня 2004 г.

— Так мы теперь напарники? — Получается, что да. — У меня обеденный перерыв через несколько минут. Хочешь выпить со мной кофе? … — Хорошо. Дай мне секунду, чтобы закончить абзац. — Не торопись, напарник.

XXI. Предположение

12 июня 2004 г.

Он забывает, что оставил дверь в свой кабинет открытой, и может винить себя только тогда, когда она проходит мимо его двери, а затем возвращается, стучит в раму и натягивает (искреннюю) улыбку, как другие натягивают джемпер. — О, привет, Малфой, — говорит она, забыв о прежней обиде на него, как только услышала, что он согласился на работу. — Доброе утро, Грейнджер, — сухо говорит он, протягивая руку, чтобы сделать глоток воды, и мысленно скрещивает пальцы, чтобы она ушла. — У меня дело Харрингтона, — говорит она ему, показывая папку с документами. — Хочешь зайти ко мне в квартиру и посмотреть? Он чуть не подавился водой. Ее квартира? Ее квартира? — Или мы можем пойти к тебе, если ты не против. Нам даже не нужно идти в чью-то квартиру. В двух кварталах от Министерства есть красивый парк. Я просто хочу выбраться из этого здания. На улице чудесная погода, и смотреть в заколдованное окно совсем не то же самое, — объясняет она. Он так сильно хочет сказать «нет». Отказ вертится на кончике его языка. Нет. Но это не то, что вылетает из его рта. — Конечно. И прежде, чем он успевает осознать, Драко собирает свой портфель, запихивает в него бумаги, несколько ручек и палочку, а Гермиона просто улыбается. Всегда улыбается. Он готов поспорить, что она на одной руке сможет сосчитать количество раз, когда не могла заставить себя улыбнуться. Гермиона права — как обычно. Сегодня хороший день. Солнце сияет, и его свирепая улыбка разогнала все тучи. Небо — самый чистый оттенок голубого, который Драко мог вспомнить с прошлого лета. Они соглашаются насчет парка, и прогулка выходит неловкой и тихой. Она приводит его к большой иве, мало чем отличающейся от гремучей в Хогвартсе (не считая того факта, что она вовсе не волшебная и из-за этого очень дружелюбная). Гермиона садится на выступающий из-под земли корень и прислоняется к стволу, скидывая туфли и стягивая куртку. Солнечный свет пробивается сквозь зеленую листву и покрывает ее лицо тенями. Драко осторожно садится на землю напротив нее. Последний раз он сидел на траве лет восемь или девять назад, еще до разгара войны, когда он был невиновен. Гермиона закрывает глаза и вздыхает, а он удивляется, глядя на нее, как мало ей нужно для счастья. — Хорошо, пора за работу, — говорит она, поднимая веки. Несколько минут они обсуждают дело, легко ведя оживленную беседу (что удивительно) и делая заметки. Они отвергают идеи друг друга и вместе заполняют дыры, которые неосознанно образовываются. Как только они избавляются от слоя неловкости, их общение протекает быстро и без усилий, как вода. Возможно, так было бы всегда, если бы один из них додумался открыть кран. Однако у них слишком быстро заканчивается топливо, и вскоре поток обсуждения превращается в капельки, медленно и неуверенно падающие из кончика крана. — …все это сводится к тому, что у Харрингтона не было бизнеса, прав или даже финансов, чтобы владеть драконьим яйцом, и… — говорит Драко, но его прерывает громкий зевок Гермионы. Он поднимает взгляд, скорее пораженный, чем обиженный. — Ой, извини, — отвечает она, прикрывая рот и краснея. — Я думаю, у нас все получилось лучше, чем я ожидала. Как считаешь, мы можем сделать небольшой перерыв? Я не выспалась прошлой ночью, — объясняет она. — Хорошо, — нерешительно уступает он, и она, улыбнувшись, снова прислоняется к стволу, закрывая глаза. Он слегка сутулится, по спине пробегает покалывание от неловкости. А затем она удивляет его, начиная говорить. Ее глаза закрыты, но губы приоткрываются, выпуская поток слов. — Почему ты больше не улыбаешься? — Что? Он, мягко говоря, встревожен. — Я имею в виду, что всякий раз, когда я вижу тебя, ты выглядишь таким мрачным. Даже когда Паркинсон болтает тебе в ухо и изо всех сил пытается заставить тебя смеяться, улыбаться или хоть как-то реагировать. Она влюблена в тебя, ты же знаешь. Это очевидно. Он осознает тот факт, что Пэнси испытывает больше привязанности, чем должна, но он никогда не слышал, чтобы это озвучивали так… явно. Используя слово «любовь». — Я не отвечаю ей взаимностью, — говорит он и пытается дать понять, что хочет увести разговор от этой темы. Либо она не понимает, либо понимает, но игнорирует. — Ты почти ни на что не отвечаешь взаимностью, — бормочет так тихо, что он едва улавливает ее слова, и прежде, чем он успевает открыть рот, чтобы ответить, она снова говорит. — Это все еще не объясняет, почему ты все время такой несчастный. Я имею в виду, что не помню, когда видела тебя по-настоящему, искренне радостным, но ты улыбался в школе. Это было почти… приятно. У тебя была красивая улыбка, — сообщает она, и Драко благодарит божество, в которое не верит, за то, что ее глаза все еще закрыты, и она не видит, как он краснеет. Ради бога, Малфой краснеет? Лишь часть лжи выскользнула из его горла, наполовину сформировавшаяся и слабо звучащая. — Думаю, мне просто не нравится разбрасываться улыбками вокруг, — говорит он. Утверждение верно, но это не ответ на ее вопрос. — Что ты имеешь в виду? — Твоя благодарность, твое счастье, твоя привязанность… ты разбрасываешься ими, и у людей возникает неверное представление. Они либо думают, что тебе легко угодить, либо все время ждут этого. Я бы предпочел, чтобы люди никак не думали обо мне. — Ну, кого волнует, что о нем думают люди, — говорит она, и ее глаза наконец открываются. Она садится. — Это их вина, что они изначально что-то предположили. Знаешь, что происходит, когда ты предполагаешь? — Хм. — Ты выставляешь нас ослами. Он долго смотрит на нее, прежде чем до него доходит. Шутка. Он впечатлен и говорит ей об этом. — Не присуждай ее мне. Это магловская поговорка. Да, Малфой, маглы тоже обладают чувством юмора, — говорит она ему прежде, чем он успевает сказать что-нибудь еще. — Я думаю, что это ты сейчас предполагаешь, — говорит он, и это звучит почти как подшучивание. Она поворачивается лицом к стволу ивы, и ложится на траву, несколько локонов кофейного цвета касаются его колена. — Что ж, у всех нас есть недостатки, — говорит она, и ее глаза снова закрываются. Может, даже Гермионе Грейнджер нужно отдохнуть от мира. Он фыркает, и это не остается незамеченным. — Что? — Ты признаешь это, — говорит он. — Что у тебя есть недостатки. — Ну, конечно, у меня есть недостатки! А у кого их нет? Определенно не у тебя. Он игнорирует колкость. — Что, ты думал, я считаю себя идеальной? — требует она, и он задается вопросом, как она может говорить и выглядеть так властно с закрытыми глазами. — Все думали, что ты идеальна. — Даже ты? — В некотором смысле. — И что это должно значить? Он откидывается на ладонях назад и смотрит на листья, слегка покачивающееся на прохладном июньском ветру. — Ну, я знал, что ты властная, упрямая, надоедливая всезнайка, которая умеет действовать людям на нервы. И ты была очень самодовольной, — она не останавливает его, поэтому он продолжает. — Но это выглядело так, будто ты не можешь сделать ничего плохого. Гермиона Грейнджер — умнейшая ведьма своего возраста, отличница, защитница домашних эльфов и всех угнетенных, и, конечно же, пай-девочка. А потом была твоя кровь, и то, что ты — все вышеперечисленное и маглорожденная. Ты была всем и ничем одновременно, — говорит он, его голос становится шепотом, когда он понимает, что сказал слишком много. Он переборщил. — И я была очень раздражающей, — добавляет она, и по тому, как она это говорит, он понимает, что Гермиона улыбается. — Совершенно верно, — неохотно соглашается он. — Ты говорил в прошедшем времени. Теперь все изменилось, Малфой? — Нет, ты не изменилась, — говорит он более снисходительно, чем ему бы хотелось. — По-прежнему упрямая и надоедливая, такая же невероятная всезнайка, пытающаяся сделать мир лучше, по одному домашнему эльфу за раз. — Эй, а это хороший слоган. Он почти не слышит, потому что понимает, что он прав. Она не изменилась. Ни капли. На самом деле он вообще не должен чувствовать эту… эту… привязанность и влечение к ней. Она все еще не должна ему нравиться, он должен желать вывести ее из себя, и он не должен хотеть даже прикасаться к ней. Она по-прежнему маглорожденная (он даже не может подумать о другом слове, Мерлин). Исключительная, идеальная во всех смыслах, которые он ценит, и несовершенная во всем, что его учили ненавидеть. Она по-прежнему чересчур властная, раздражающе настойчива и до безумия самодовольна. И это заставляет его задуматься. Может, это он изменился.

XXII. Осознание

20 июня 2004 г.

— Думаю, однажды я захочу вернуться в Австралию, — говорит она, прислонившись к нему спиной так, что он внезапно оказывается окруженным корицей. Теперь они вроде как друзья, но не настолько близки, чтобы это действие можно было считать нормальным. Он напрягается, и если она замечает это, то ничего не говорит. — Да? — говорит он, пытаясь сохранить тон. Ее волосы прижаты к его груди, а самые непослушные пряди щекочут подбородок. Аромат корицы просто потрясающий. Ее тело теплое и мягкое — немного отвлекает. — Да. Я имею в виду, там не ужасно. Даже здорово. Это одна из причин, по которой я отправила туда маму и папу. — Отправила? — Угу, — отвечает она, и по тому, как она это говорит — совершенно спокойно и расслабленно — он может сказать, что ее глаза закрыты. — Во время войны. Чтобы они не пострадали. — Ты… ты нашла их потом? — О, да. Они живут недалеко от Лондона. Я навещаю их довольно часто. Реже, чем раньше, когда я только их вернула. Но все же часто. Он удивляется тому факту, что она делится этим с ним. Как легко она приняла его после всего, что он сделал. После всего, что сказал, подумал и пожелал. — Они простили тебя? — За то, что стерла им память и отправила в Австралию на несколько лет, пока сама каждый день подвергала свою жизнь опасности? — Да. — Они поняли. Разозлились, но поняли. — Тебе повезло. — Я знаю. — Моя семья… — Знаю. «Возможно, она действительно знает, но никогда не поймет», — решает Драко, нежно поглаживая ее руку большим пальцем (он даже не замечает этого, пока она не встает, и он чувствует воздух там, где раньше было ее тело). И, возможно, это одна из причин, почему ему так нравится быть рядом с ней: ее… наивность по отношению к ужасам, которые могут совершить те, кого ты любишь, и боль, которую они могут причинить твоей душе. Она свободна.

XXIII. Фотографии

1 июля 2004 г.

Он не знает, почему вообще на это согласился. Все пахнет корицей и ванилью, но аромат испорчен его запахом. Уизли. Не совсем неприятно (хотя Драко будет последним человеком на земле, который когда-либо признает это), но не ее. Квартира завалена фотографиями. Они повсюду: на стенах, на полках и всех столах. Ему интересно, как они вообще дышат. Поттер. Уизли. Она с Уизли. Уизли. Она. Она. Поттер. Она с Уизли. Все Уизли. Ее родители (?). Уизли. Поттер. Уизли. Уизли. Уизли. Уизли. — Это кто? — говорит он, кивая на фотографию на стене рядом с диваном. Это неподвижная магловская фотография мальчика лет четырнадцати или пятнадцати, сидящего на скамейке в саду. Он лысый. Улыбается, улыбка выглядит не неправильной. Она… сломана. Гермиона выглядывает из кухни, где готовит салат. — Ох. Это… Эм, это мой кузен. Уилл. — Он знает о… — Да. Он знал. Умолял меня колдовать все время, когда мы были маленькими. Мне приходилось постоянно объяснять ему, что мне запрещено, пока я… пока я не достигну совершеннолетия, — ее голос срывается, и он оборачивается, чтобы посмотреть на нее. Она избегает его взгляда, сосредотачиваясь на салате, как если бы среди листьев шпината затаился смысл жизни. — А к тому времени началась война, — тихо говорит он. — Нет, нет, — отвечает она, садясь за кухонный стол. — Нет, он скончался, когда я была на шестом курсе. Он был… он был очень болен. Он умер прежде, чем увидел, как я произношу хоть одно-единственное заклинание. — Мне очень жаль, — честно говорит он, хотя знает, что это звучит жалко и, вероятно, бесполезно. — Спасибо, — она вытирает глаза и встает. — Салат. Верно. Какую заправку ты предпочитаешь, Малфой? После еды они каким-то образом начинают разговор, который не имеет ничего общего с работой. Они разместились на диване: Драко сидит на одном конце, а Гермиона, подтянув колени к груди, на другом. Каким-то образом они затрагивают тему Рая. — Его не существует, — коротко говорит он. — Может быть, есть загробная жизнь, а может, наше существование кончится и все. Но Рая нет. — Конечно, есть, — усмехается она. Он качает головой: — Если есть Небеса, значит, должен быть Бог. И никакой Бог не позволил бы Своему творению так сильно страдать. — Может быть, Он позволяет нам страдать, чтобы мы могли ценить жизнь. Ее хорошие стороны. Или, может быть, Он позволяет нам страдать, чтобы сделать нас сильнее или привести к лучшему. Драко пришлось очень постараться, чтобы не закатить глаза: — Грейнджер. Подумай об этом. Если бы родитель подверг ребенка Круцио и оправдывался перед Визенгамотом на суде, как, по твоему мнению, все закончилось бы? Можешь представить себе своих предположительно любящих и заботливых родителей, делающих это с тобой, а потом оправдывающихся вот так? —требует он, и она вздрагивает. — Совершенно верно. Бога нет, и нет Рая. — Ты ошибаешься, Малфой. Я знаю, что он там. Что есть Рай и Бог, который нас очень любит. Я знаю. — Ты позволяешь оптимизму мешать реальности, Грейнджер. Ты идеалистка, всегда думаешь о всех и обо всем в наилучшем свете. — А ты циник, который чертовски упрям, чтобы даже подумать о том, что есть другие варианты, — говорит она и продолжает, прежде чем он успевает вставить хоть слово. — Почему бы тебе хоть раз в жизни не проявить немного веры, Малфой, и, может, ты не будешь все время таким грустным, мрачным и злым. — Вера предназначена для людей, которые не понимают, как устроен мир. Невероятно, как быстро они могут начать спор. Прежде чем он осознает, они оба стоят лицом друг к другу, их голоса нарастают быстрым крещендо, и это лишь вопрос времени — когда все вокруг них рухнет. — Это нелепое заявление… — Оно не нелепое, это чистая правда, и ты это знаешь… — Ты ошибаешься, Малфой, ты чертовски неправ, и так грустно, что ты таким стал… — Грустно? Я чертов Драко Малфой! Не смей меня жалеть… — Ты грустный, ты жалок каждую секунду каждого дня, я думаю, если хоть раз в жизни проявишь какие-то эмоции, это убьет тебя… — Почему бы тебе хоть раз не проявить разумность, и, может быть, тебе не будет так больно… — По крайней мере, у меня есть чувства… — У меня тоже есть чувства! — Тогда покажи их! — она рычит. — Черт, Драко, ты — холодная, пустая оболочка, и когда ты действительно испытываешь эмоции, ты никогда не позволяешь им выйти наружу! Это не нормально, и ты не только разрушаешь себя, иногда чертовски отстойно быть рядом с тобой. Он открывает рот, но не может найти слов — она распугала их всех, загнав обратно ему в глотку. — Мне жаль, что ты больше ни во что не веришь. Мне жаль, что ты залез внутрь себя, не позволяешь себе выйти и никого не впускаешь. Но я не собираюсь извиняться за надежду, что все люди, которых я любила, все умершие, нашли что-то лучшее, чем ад, который мы были вынуждены пережить. Она указывает на фотографию кузена: — Мне нравится думать, что Уилл заслужил чего-то большего, чем небытие после всего, что он перенес. Наступает момент тишины, когда они просто смотрят друг на друга, ее глаза становятся жесткими (плотно утрамбованная земля с золотыми вкраплениями), а его глаза смягчаются (серебро плещется в его радужной оболочке). — Я… мне жаль, — наконец говорит он, и ее тело, которое было напряжено от гнева и досады, расслабилось. — Не будет обнадеживающей улыбки? — Я… Я не… Она вздыхает, и он бы не заметил, если бы не легкое движение ее плеч. — Все в порядке, Малфой. Пойдем. Вернемся к работе.

XXIV. Эдельвейс

14 июля 2004 г.

Даже после их взрывной ссоры две недели назад они все так же ссорятся, кажется, что они даже не были друзьями. Она простила и забыла, и он ей за это благодарен. Хотя он не уверен в существовании Рая, он ценит и начинает уважать ее желание верить. Ему по-прежнему нравится ссориться с ней (хотя они держатся подальше от щекотливых тем), бросать ей вызов, злить ее, но больше всего ему просто нравится быть в центре ее внимания, как бы эгоистично не звучало. Но позже он не вспомнит причины их конфликтов. Он не вспомнит их двадцатиминутный спор из-за репутации Лаванды Браун 7 июня, или их громкую ссору, которая началась с пролитой чернильницы 10 июля. Он будет следить за ними, считать, сжимать в кулаке в течение нескольких недель, но вскоре бросит их, бросит на землю и уйдет, не поворачиваясь ни разу. Но он будет помнить Предположение. Осознание. Фотографии. Эдельвейс. Среди всего прочего. Его часы показывают 19:34, когда он слышит стук в дверь. Он поднимается из окружающего его моря бумаг на полу — их было слишком много, чтобы разместить все на столе. — Не хочешь пойти выпить? — спрашивает Гермиона, когда он открывает дверь. На ней шорты и футболка, и это делает ее похожей на подростка. Моложе. Выпить. Ему интересно, знает ли Уизли, что она здесь. Он не спрашивает и никогда не спросит. — Не сегодня, Грейнджер, — говорит он ей. — У меня еще есть работа. — Два дня назад мы закончили дело Кинга, и с тех пор Кингсли нам ничего не поручал. Какая у тебя может быть работа? — спрашивает она. — Семейные дела, — коротко говорит он. — О. Какого рода семейные дела? — Бизнес. То, что моя семья опозорена, не означает, что мы внезапно стали бедными, — сообщает он, стараясь скрыть большую часть резкости своего тона. — Ты слишком много работаешь. — И это говоришь мне ты? — Туше. Именно поэтому мы с тобой оба нуждаемся в этом. Мы переутомились и заблуждаемся, думая, что это нормальное поведение для красивых молодых людей. Красивых. — То, что мы слишком много работаем, не означает, что мы переутомились. Есть разница, — говорит он. — Это формальность. А теперь пошли. Я уже выбрала паб. «Мы провели там намного больше времени, чем планировали», — думает он, когда они аппарируют обратно в его квартиру. Не то чтобы он жалуется. — Почему ты вернулась ко мне домой? — спрашивает он, когда они входят в парадную дверь. — Я хочу найти старое дело Томпсона. Я получила запрос от Робертса о некоторых перекрестных ссылках. — И почему мы не могли найти его до того, как ты потащила меня в паб? Она пожимает плечами: — Я не подумала об этом. Ужасное оправдание. — Хорошо, — говорит он, когда она снимает туфли и бросает их на коврик при входе, чувствуя себя комфортно, несмотря на то, что это не ее квартира. — Он в моем кабинете, я пойду поищу его. Оставайся тут, — говорит ей Драко. Меньше всего ему нужно, чтобы она шпионила по дому. Однако она игнорирует его, заметив пианино. — Черт, — говорит она, едва не несясь к роялю, который он поставил в гостиной. — Эта вещь великолепна! — Это не вещь. Это бесценный Айзенбрандт, — напыщенно усмехается он, упоминая немецкого мастера изготовления музыкальных инструментов. — Он как Олливандер из волшебного музыкального мира, — объясняет он, заметив ее озадаченный взгляд. Гермиона проводит пальцами по клавишам, сначала по белым, затем по черным, с выражением лица, которое он не может разобрать. — Ты… ты играешь? — нерешительно спрашивает он, слова кротко и застенчиво вылетают из его рта. — Раньше. Когда я была моложе, — рассеянно говорит она, погрузившись в собственное озере мутных воспоминаний. — Я не играла, наверное, семь или восемь лет. — Почему? Она пожимает плечами: — Не так много времени на репетиции, как в школе… А потом война… — Ты ничего не помнишь? — Я думаю… Одну песню… Но я учила ее так давно… — Попробуй, — мягко говорит он. — Нет, нет, я не могу, я даже не уверена, что помню… — Попробуй, — повторяет он. — Пожалуйста. Она вздыхает: — Хорошо. А потом… Скользящее арпеджио. Скрипичный ключ. Нежно падающие, как снежинки в сладком, холодном зимнем воздухе. Спускаются из того, что кажется разреженным воздухом, и устраиваются в его ухе. Небольшая оплошность со стороны Гермионы. Хотя после этого все совершенно. Мелодия, мягко отодвигающая вступление вежливым поклоном, и гармонии, порхающие и исчезающие, как бабочки в цветочном саду. Он представляет белые цветы. Пять лепестков. Немного размыто. Мягко. Он обнаруживает, что спотыкается о диван. Голос. Как чистое прозрачное стекло, созданное неопытными, счастливыми руками. Неподготовленный. Беспрепятственный. «Эдельвейс, Эдельвейс Каждое утро ты приветствуешь меня Маленький и белый, чистый и яркий Ты счастлив встретить меня Цветение снега позволяет цвести и расти Цвести и расти вечно Эдельвейс, Эдельвейс Благослови мою родину навсегда». Финальный ряд аккордов. Конец. И начало.

XXV. В числах

20 июля 2004 г.

Они ссорились двадцать шесть раз. Она срывалась на нем пятьдесят три раза. Они игнорировали друг друга в гробовой тишине около сорока девяти часов. Он кричал на нее сорок два раза. Она дважды угрожала его гениталиям. Он шесть раз оскорблял Уизли. Они ходили выпить кофе на двадцати трех обедах. Он был в ее квартире четыре раза на ланче. Их руки соприкасались восемнадцать раз. Она подарила ему пятьдесят пять улыбок. У них был двадцать один разговор, не касающийся работы. Он перестал считать, сколько раз засыпал с мыслями о ней.

XXVI. Мысли

22 июля 2004 г.

Он думал о том, чтобы открыть конверт в ту первую ночь, заметив, что он был вскрыт и снова запечатан (как любопытно), но вместо этого бросил его в сундук. Он думал о том, чтобы открыть конверт два года спустя, в унылую зимнюю ночь, когда давление из-за статуса убийцы подавляло его желание жить. Он думал о том, чтобы открыть конверт почти год спустя, после того, как ее схватили и привезли в поместье, и он услышал, как она кричит от боли на полу его гостиной. И он думает о том, чтобы открыть его сейчас, когда подошел к своему столу этим утром и на первой полосе «Ежедневного пророка» увидел заголовок НАРЦИССА МАЛФОЙ ОБНАРУЖЕНА МЕРТВОЙ В СВОЕЙ КРОВАТИ, ПРИЧИНА НЕИЗВЕСТНА. Возможно, она была единственным человеком, которого он когда-либо любил и чувствовал любовь в ответ. Теперь она ушла. А он даже не может вспомнить их последний разговор.

XXVII. Оставленный позади

25 июля 2004 г.

Она в его квартире. Она в его долбаной квартире. Он не понимает, почему из всех людей именно она здесь. Почему не Пэнси? Почему не Блейз? Почему не Тео? Есть люди, которые знают его и Нарциссу дольше и лучше. Сначала он ругает себя за то, что не закрыл дверь должным образом. Он игнорирует ее, откидывается на спинку кресла и крепче сжимает свой огневиски. Я не хочу слушать ее чушь. Она садится на диван слева от него и смотрит, как он делает большой глоток, наслаждаясь огненной бурей, которая обрушивается на его горло вместе с медленно нарастающим жужжащим ощущением, охватывающим его мозг. — Тебя не было на работе, — объясняет она. — И Кингсли попросил меня проверить. Ах, так это Кингсли. Несмотря на его раздражение по поводу ее вторжения, он предпочел бы, чтобы она сказала что-то еще вроде: «Я волновалась за тебя, поэтому пришла, чтобы увидеть, все ли с тобой в порядке». — Возвращайся на работу, — говорит он ей и съеживается от того, насколько невнятны его слова. Сколько он выпил? Бутылки валяются вокруг кресла, но его зрение слишком размыто, чтобы он мог их сосчитать. — Ты… ты в порядке, Малфой? — Я в порядке, — его слова, неуклюжие и тяжелые, вылетают из губ. Они опадают на пол между ними, среди скопившихся бутылок. Она смотрит на них, а он смотрит на нее. — Ты явно не в порядке, — фыркает она. — Все это место пропахло огневиски, и ты едва можешь держать глаза открытыми, и ты выглядишь… Ну, ты выглядишь хреново. — Спасибо, Грейнджер, за эту чертовски блестящую оценку. Я уверен, что за твои навыки наблюдения Министерство платит тебе пятьсот галеонов в месяц, — саркастически отвечает он. — Ты, как всегда, права — я на самом деле пьян и, наверное, действительно выгляжу ужасно. Но я в порядке, большое спасибо, и я был бы признателен, если бы ты нахрен свалила из моей квартиры. — Я видела статью в «Пророке», — слова вылетают из ее рта, словно на парашюте, и мягко приземляются на пол. Он ожидает, что она скажет ему, что сожалеет о его потере, или что его матери будет очень не хватать, или какую-нибудь другую чушь, которую гриффиндорцы склонны придумывать, чтобы чувствовать себя лучше. Но вместо этого она встает и подходит к нему, ее шаги беззвучны. Ее руки падают на его плечи, мягкие, как снежинки и эдельвейс, и она наклоняется, чтобы прижаться губами к его лбу. Поцелуй (не в губы!) заставил его замереть. Он даже дышать не может. Неожиданность охватила его конечности, сковав их крепкой хваткой. Он закрывает глаза. — Я скажу Кингсли, что тебе нужен небольшой отпуск, — говорит она, и ее губы движутся над его лбом. Он внезапно смущается — неужели от него действительно плохо пахнет? Она сожалеет о том, что подошла к нему так близко? После того, как ее руки покидают его плечи, она тянется за бутылкой огневиски. Он ослабляет хватку и позволяет ей забрать ее и поставить на пол среди товарищей. А потом она уходит, и Драко мог бы обмануть себя, думая, что Гермиона вообще не приходила, если бы не запах корицы, который она оставила после себя.

XXVIII. Забвение

29 июля 2004 г.

Он вернулся на работу, и первым, кого он видит, является Шеклболт, который преподнес сожаления в одной руке и дела, которые он пропустил, в другой. Затем он останавливается у ее кабинета, но дверь заперта. Голос Уизли. Хихиканье. Стон. Дерьмо. Он забыл, что она его видела.

XXIX. Все

1 августа 2004 г.

Клац, клац. Драко отрывается от обеда и видит, как она устраивается на скамейке напротив него. — Да? — Что, — это больше утверждение, чем вопрос. — Что ж, это не совсем нормально для тебя, Грейнджер. Разве ты обычно не сидишь с Поттером и Уизли? Черт. Почему он не может сказать ничего хорошего? — Иногда всем нужно сменить обстановку, понимаешь? И, кстати, никто не сказал мне, что ты вернулся. Я узнала это от Лаванды, которой сказала Парвати, которая слышала это от Падмы, которая слышала это от Сьюзен, которой сказала Ханна, которая слышала это от Эрни, который слышал это от Энтони, которому сказал Кингсли. — Длинный список. — Верно подметил. — Я заходил к тебе в первое утро, когда вернулся. Но ты была занята, — говорит он, небрежно (как он надеется) пожимая плечами. Она задумалась, пытаясь вспомнить тот самый момент, и ее лицо краснеет, когда она понимает, что именно он имеет в виду. — Ой. Он кивает в свой салат. — Послушай, Малфой, мне очень жаль, если… В твоей квартире я… Я, честно говоря, понятия не имела, что делаю, это просто… — Не волнуйся, Грейнджер, — говорит он, забирая поднос и поднимаясь из-за стола. — Я бы тоже пожалел себя. И он надеется, что она понимает. Он надеется, что она понимает, что он готов описать поцелуй (целомудренный и бессмысленный, каким он казался) как жест жалости, простое действие для утешения друга. Он надеется, что она понимает: ему не нужно, чтобы это значило что-то большее — или вообще что-нибудь. Но также в какой-то отдаленной, сопротивляющийся части своего мозга он надеется, что она понимает: он хочет, чтобы это значило нечто большее — он хочет, чтобы это значило все. Но он уходит, а она его не останавливает.

ХХХ. Больше

13 августа 2004 г.

Меньше борьбы. Больше тишины. Он предпочел бы драться. Только бы услышать ее голос.

XXXI. Почему

18 августа 2004 г.

Это все та статья. Чье-то дурацкое интервью в «Пророке» заставляет его задуматься. Он не знал, что ее родители были дантистами. Или как они с Поттером и Уизли подружились. Или какой была ее реакция, когда она получила письмо из Хогвартса. Черт, он даже не знал ее второго имени, пока не прочитал. Статья заставляет его понять: он вообще не знает Гермиону Грейнджер. Так почему он влюбился в нее? Это мучает его. Он лежит без сна в своей постели, пялясь в потолок, а в голове с головокружительной скоростью крутятся и жужжат шестеренки. А потом он понимает, что для некоторых вещей в жизни не нужна причина. Некоторые вещи просто есть, и все могло бы быть проще, если бы их не было. Но ему ненавистна мысль, что он мог бы никогда не почувствовать запах корицы, не услышать ее красивый голос или не ощутить ее губы на своем лбу.

XXXII. Вернись

29 августа 2004 г.

Он целый час смотрит на конверт, гадая, откроет его или нет. Он не может поверить, что хранил его так долго. «Если бы у меня была хоть толика здравого смысла, я бы выбросил его, как только понял, что принял его», — думает он про себя. «Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы выбросил его прямо сейчас». Но это последнее, что он хочет сделать, только не сейчас, когда их прежде дружеские отношения стали неловкими и тихими. Это отсылка в те времена, когда Гермиона Грейнджер была загадкой — гриффиндорская принцесса, которая, хоть и несовершенная из-за своей крови, вторглась в его мир как паразит, живя и дыша рядом с ним, была почти безупречной во всех других отношениях. Он провел много часов — дней, может быть, недель — сидя на кровати или за столом, глядя на дурацкий конверт и размышляя о его содержимом. Гадая, откроет он его или нет. Но по какой-то причине он этого не сделал. Ни когда его мать умерла, ни сейчас, когда его наполовину сформировавшаяся дружба с Гермионой превратилась в ничто. Он изучает конверт, хотя запомнил, как он выглядит еще много лет назад. Он толстый, поднося его к свету на кухне, он не видит контура содержимого. На нем есть восковая печать, хотя он знает, что однажды конверт был вскрыт и запечатан заново. И листков внутри много, толщиной примерно в один сантиметр. В дверь стучат. Драко выдвигает ящик стола, бросает внутрь конверт, с хлопком закрывает его и поднимается со стула. Когда он сбрасывает чары и открывает дверь, его горло перехватывает, не позволяя ему вдохнуть. Это она. Стоит там, теребит пуговицы на своей куртке и смотрит в коридор. Когда она поднимает глаза и видит его у двери, вероятно с открытым ртом, как у дохлой рыбы, ее глаза расфокусированы и кажутся… мутными. — Грейнджер? — он заикается. — Привет, Малфой, — говорит она, и ее голос… не совсем привычный. Ее слова, кажется, плывут к его уху, но не попадают в него. Это очень непохоже на Гермиону, и это заставляет его беспокоиться. — Я могу войти? Он смотрит на нее секунд пятнадцать, прежде чем, наконец, беззвучно кивает, позволяя ей пройти. Теперь она теребит свои волосы, наматывая на пальцы кончики, как нервный подросток. Он видел, как она касалась своих волос только дважды, тогда она с досадой зарывалась в них ладонью. — Пахнет лучше, чем в мой прошлый визит, — рассеянно комментирует она. — Думаю, я присяду, — она садится на диван в гостиной. — Есть ли причина твоего визита? — спрашивает он, собираясь с мыслями, пока наливает воду в два стакана. — Я была недалеко, и подумала, ну, что Малфою, наверное, одиноко. Он поднял светлую бровь. — У тебя большая, красивая квартира, и ты здесь совсем один. Так что по дороге в свою квартиру, возвращаясь из паба, я просто подумала, что зайти к тебе — отличная идея. Я думаю, тебе и мне, нам обоим сегодня нужна компания. Ах, паб. Это объясняет мутность ее взгляда и нечеткость голоса. Она навеселе. — Ты могла бы навестить Уизли. Или Поттера, — предлагает Драко, ставя стаканы на журнальный столик и усаживаясь в кресло. Он задается вопросом, сколько времени ему понадобится, чтобы выпроводить ее. Однако она издевается над ним, тянется за стаканом с водой и берет его в руки. — Я поссорилась с Роном. И Гарри хотел бы поговорить об этом. А я не хочу об этом говорить. Ты же не будешь говорить об этом, правда? Малфой? — спрашивает она его умоляющим голосом. Он подумал спросить, когда она сказала «поссорились». Но она умоляет его не делать этого сейчас. У него не хватает духу игнорировать ее просьбу. — Иди домой и ложись спать, Грейнджер, — советует он. — Ты почувствуешь себя лучше, когда проснешься. — Но ты одинок, Драко. Шок. Словно тяжелый и твердый кулак обрушивается на голову. На секунду он даже не может вспомнить, где находится. Все, о чем он может думать, — его имя, которое слетает с ее прекрасных губ и касается его кожи, как ветерок. Она наклоняется вперед, как ребенок, готовый поделиться секретом. — И я тоже одинока. — Я думал, ты счастлива с Уизли, — говорит он, быстро возводя между ними стену из кирпича и скрепляя желанием выставить ее из своей квартиры. Она легко рушит ее, возможно, чувствуя, что цемент не такой сильный, каким должен быть. Когда она пристально смотрит на него, ее глаза сияют так, что на мгновение он сомневается: была ли она пьяна. — Я почти всегда счастлива с Роном, — тихо говорит она. — Но рядом с тобой я в эйфории. Он клянется: в этот момент его сердце перестает биться. Шесть лет ненависти к одному ее виду. Драко поднимается с кресла и идет к ней. Два года абсолютной неразберихи. Он предлагает ей свою руку, и она принимает ее, сводит брови, выражая недоумение. Шесть лет попыток забыть. Она стоит перед ним и пахнет алкоголем, ванилью и корицей. Всегда корицей. Пять (ебаных) месяцев влюбленности. Он почти целует ее. Он подходит так близко. Наклоняется и закрывает глаза, и, возможно, она тоже закрывает свои. Но в последнюю секунду, когда их губы примерно в двух сантиметрах друг от друга, он вздыхает. Нет. Она выпила, ей одиноко, и она все еще с Уизли. Их первый поцелуй будет не таким. Поэтому вместо этого он обнимает ее и притягивает к себе, зарываясь лицом в мягкие кудри. Вдыхает прекрасный аромат, несмотря на алкогольные нотки. Пытается передать свои мысли в ее прелестную голову. Возьми меня. Выбери меня. Я твой. Весь твой. Вернись. Протрезвей. Оставь его. Вернись. Вернись. Может, она их слышит. Или нет. Руки Гермионы обвиваются вокруг его талии. Ее дыхание ласкает грудь. Шестнадцать секунд. Он не считает, но знает. Шестнадцать. Она уходит. Вернись.

XXXIII. Никогда

18 сентября 2004 г.

Она этого не делает. И никогда не сделает. Кингсли возвращает их на прежние должности с обещанием сохранить зарплату. Как будто ему не насрать на деньги. Они не часто пересекаются, но когда они это делают, наступает тяжелая неловкая тишина, как темно-серая туча, которая не знает, как сбросить груз, и просто парит над головой. Улыбка расцветает на ее лице, робкая и застенчивая, наполненная воспоминаниями. Несколько минут в лифте. Месяц препирательств и перерывов на кофе. Снегопад музыки. Поцелуй в лоб в квартире, пропитанной запахом огневиски. Объятие, которое длилось шестнадцать секунд. И тогда она проходит мимо него, а он проходит мимо нее, и они расходятся по коридору, будто ничего и не произошло.

XXXIV. Пять

25 сентября 2004 г.

Ее день рождения был шесть дней назад, и он прислал ей браслет (без открытки) с двумя подвесками. Выдра и изумруд. После этого он пять раз проходит мимо нее в коридоре, и каждый раз, когда видит ее, она носит подарок.

XXXV. Отказ

12 декабря 2004 г.

Она сменила отдел. Ее кабинет теперь на три этажа выше и, наверное, в сотне шагов от ближайшего лифта. Однажды Астория пригласила его на свидание. Пэнси трижды приглашала его на свидание. Он отказался. Конечно.

XXXVI. Трехбуквенное слово

17 декабря 2004 г.

— Рак. — Прости? — говорит Драко, когда Пэнси садится на скамейку напротив него. Она ставит поднос и пробует салат, прежде чем повторить. — Рак. Когда-нибудь слышал о нем? Он качает головой. — Это своего рода… болезнь. Ну, это тип болезни. Есть много разных видов рака. Рак легких, рак мозга, рак костей, рак сердца, даже рак груди. Это наследственное заболевание. Лечение вызывает выпадение волос. Большинство типов трудно вылечить, а некоторые вообще невозможно. — Почему ты мне это говоришь. И почему я раньше не слышал об этой болезни, — слова падают, как маленькие свинцовые шарики. Бум. Бум. — Это редкость для нас, понимаешь. Обычно встречается только у… маглов. Пауза, и сначала Драко не понимает, для чего она нужна. Он смотрит на Пэнси, пытаясь прочесть ее взгляд, пока, наконец, не понимает. Он понимает.

XXXVII. Принятие.

17 декабря 2004 г.

У нее была ремиссия около года, но четыре месяца назад она прошла обследование и обнаружила, что болезнь вернулась. Пробралась в ее тело и распространилась, как лесной пожар, пожирая ее изнутри. Она никому не сказала, кроме родителей. Даже Уизли. Они думали, что все будет в порядке, что у них будет время, чтобы решить, как лучше поступить. Так было до тех пор, пока она не упала в обморок два дня назад. Они предположил, что с лечением у нее есть год. Может, два, если повезет. Без лечения у нее остался месяц. Не больше. Возможно, меньше. Она выбрала без. Он сидит за пределами комнаты, гадая, стоит ли ему войти. Станет ли ей от этого лучше или хуже. Он не знает, есть ли там Уизли, и как рыжий примет его неожиданное появление. После минутного размышления Драко решается. В комнате никого нет, кроме нее. Она лежит на куче подушек, смертельно бледная, лицо изможденное, а волосы тусклые и спутанные. Ее глаза закрыты. На секунду Драко думает, что она спит, и хочет выйти, но затем ее левый глаз приоткрывается и закрывается так быстро, что он думает, что это его собственное зрение обманывает его. Повисает тишина, в которой ни один из них не может найти слова. Она начинает. Она всегда начинает. — Привет, Малфой. Внезапная ярость. — Так вот что я получаю, — говорит он, не в силах сдержать свое презрение. Он набрасывается, как разъяренный зверь. — Простое «Привет, Малфой», и никакого объяснения, почему я должен был узнать от долбанной Пэнси! — Которая услышала это от Ханны, которой сказала Лаванда, которая услышала это от Парвати, которая услышала это от Падмы, которой сказала Сьюзен, которая услышала Джинни, которой сказала я, — говорит Гермиона на грани смеха. — Это длинный список. — Это не смешно, — говорит Драко, дрожа от попыток обуздать свой неистовый гнев. — Почему ты не сказала мне? — Не было никого, кто мог бы сказать тебе лично, — говорит спокойно. — Они поместили меня в Мунго, как только поняли, что у меня осталось мало времени. А кто еще должен был сказать? Рон? Рон даже не догадывается, что я знаю, где твоя квартира. Даже не догадывается, что она знает, где его квартира. Даже не догадывается. — Так вот чем я был для тебя? Твоим маленьким грязным секретом? — шипит он, его гнев неудержим. Он знает, что из всех людей ему не следует обрушивать его на Гермиону, но он не может сдержаться. Он злится на нее за то, что она не может контролировать, и он злится на себя, потому что он был таким глупым, таким слепым, таким медленным. Он в ярости, и она вытекает из него, как яд. — Достаточно хорош, чтобы подружиться под видом сотрудничества, но даже не рассказать своему ебаному парню? — Брось, Драко. Ты должен узнать кое-что лучшее, чем это, — говорит она, все еще с закрытыми глазами. Он задается вопросом, смягчила ли ее перспектива смерти. И он понимает, что злится на нее по другой причине. Она не принимает лекарства. Она просто собирается сидеть, ожидая смерти, и не бороться. Он знает, что она боролась со всем, что вставало у нее на пути. Его предрассудки. Всеобщее ожидание ее неудачи. Волдеморт. И теперь она сдается, когда он наконец, наконец, видит, что она — единственная, за кого стоит бороться. — Почему ты не согласилась на лечение? — он делает заявление — более твердое и настойчивое — и швыряет ей на колени. Ее руки сжимают его. Глаза все еще закрыты. — Я умираю, Драко, — говорит она, и слова срываются с ее губ легко, как вода. Его руки опускаются вниз. — И я бы предпочла не затягивать. — Это не будет «затягиванием» для меня. Ты дашь мне время. — Время для чего? Его рот бесполезно открывается и закрывается, пока он пытается подобрать слова, которые должен был сказать еще несколько дней, недель, месяцев назад. Но он не может их выговорить. Он никогда в жизни их не говорил и ненавидит себя за то, что не может сделать это сейчас. — Совершенно верно. Всем будет легче, если я умру сейчас. Сорву пластырь так быстро, как только смогу, вместо того, чтобы отдирать его миллиметр за миллиметром. В этом нет никакого смысла: выделять мне палату, тратить пространство и ресурсы впустую, когда нет шансов, что я доживу до двадцати семи. — Как ты вообще можешь такое говорить? — спрашивает он, хотя выходит только шепот. Он устало выползает из его рта и стекает по подбородку. Безнадежно. — Потому что это правда, — просто отвечает она. — Я приняла это, Драко. — Почему ты не можешь остаться еще ненадолго? — говорит он, и, может быть, это звучит немного по-детски. Обидчиво. Как маленький мальчик, который хочет вернуть свою любимую игрушку. Но Гермиона Грейнджер никогда не была его игрушкой. Во-первых, она никогда не была его. Она вздыхает: — Некоторым людям повезло с быстрой смертью. Быстрая вспышка боли, а затем они исчезают. Но не мне. Я буду страдать от боли каждую секунду, пока живу, с этого момента и до самой смерти. Мне так больно. Я не хочу жить в таком состоянии. Ему вспоминаются слова Пэнси. Болезнь передается по наследству. Многие методы лечения вызывают выпадение волос. Лысый молодой человек. Улыбающийся, но сломленный. Ее кузен. — Тот мальчик на фото. Уилл. Он был не просто болен. У него был рак. — Да. — Я сохранил… — но он обрывает себя. Быстрый взмах, и предложение обезглавлено, уже сказанное с глухим стуком падает на пол. Он собирался сказать ей, что сохранил конверт, что сейчас он лежит в ящике его стола. Что он хранил его десять лет, и, может быть, он даже откроет его, когда вернется домой. Но слова застревают у него в горле. Пробка, что не дает сказать ничего. Ни одно слово не может протиснуться. Если она и слышала начало предложения, то этого не показывает. Она просто лежит, дыша последними вдохами. Глаза закрылись от поражения или, может быть, принятия. В любом случае, теперь для Драко это то же самое. — Не навещай меня больше, — резко говорит она, и это застает его врасплох. Его колени подгибаются. — Я не буду выглядеть так всегда. И я не хочу, чтобы ты был рядом, когда мне станет хуже. Я буду как яблоко, Драко, которое слишком долго лежало на прилавке. Я начну гнить. Никто не заслуживает видеть такое. — Малфой? Он оборачивается и видит Уизли, который недоверчиво держит в руках два стакана чая. — Что ты здесь делаешь? — Я пришел… попрощаться, — он задыхается на последнем слове, потому что понимает, что это именно так. Прощание. Вероятно, это последний раз, когда он видит Гермиону Грейнджер. Потому что он не знает, переживет ли ее смерть. Это эгоистично, но это так. Он игнорирует Уизли и обходит ее больничную койку. Нет запаха корицы, даже когда он наклоняется и целует ее в лоб. Это его возмещение, его долг. Но это еще и его любовь. Он роняет ее на лоб и клянется, что Гермиона перестает дышать на все семь секунд. Может, она понимает, а может, нет. Он не проверяет — он не может проверить. Он просто встает, поворачивается и уходит от нее — девушки, которую полюбил так быстро, так необъяснимо, так иррационально. Он проходит мимо ее парня. Он выходит из комнаты с отпечатком воспоминания внутри черепа. Остаточное. Воспоминание о том, как она лежит там, даже не открывая глаз. Он хотел бы посмотреть в них еще раз. Хотя он помнил их цвет.

XXXVIII. Самая низкая точка

5 января 2005 г.

Она пережила Рождество, хотя едва могла сидеть на празднике. Она открыла подарки, хотя даже не могла произнести ни слова. Она пережила Новый год, хотя даже не смогла поцеловать Уизли в ответ. Но прошло пять дней и ее смерть упомянута в каждом экземпляре «Пророка». Когда он видит статью, он у себя на квартире готовится к работе. Все, что ему нужно сделать, это увидеть заголовок, и он падает на колени. По пути они сталкивается со стулом, но ему все равно. Он проносится мимо этого блядского стула и встречается с полом. Он не понимает, почему ему так больно. Он знал, что это произойдет. Вопрос времени. Это не должно так чертовски сильно ранить. Но это так. Такое ощущение, что его сердце вырывают из грудной клетки, будто его легкие накачивают водой, а затем выжимают, как будто в его голову врезается бита. Он не знал, что люди способны чувствовать такую ​​боль. Он ненавидит это, но слезы текут по его лицу ручьями. Целые реки на его лице образуют водопад на подбородке. Это не должно так чертовски сильно ранить. Только когда я буду на самом дне. Он придерживался правил десять лет. Не открывал его не из-за опасений, как он сначала думал, а потому, что что-то где-то внутри он знал: худшее еще впереди. Это «худшее» пронеслось по воздуху и пронзило его душу, как магловская пуля, оставив зияющую дыру там, где было его сердце. Он тащит себя из кухни в спальню, подходит к столу и падает в кресло. Открывает быстро, с такой силой, что раздается громкое хлоп! и ящик едва не вылетает из стола. Он там, на самом верху. Машет бледной, мрачной рукой. Манит. Открой меня. Драко хватает его и разрывает, сломав восковую печать и схватив стопку листов внутри. Первое — это письмо, написанное ее аккуратным, безупречным почерком. Слова всплывают к нему, как давно потерянные друзья. Приветствуют его с распростертыми объятиями. Дорогой Драко, Что ж, ты открыл конверт. Мне честно искренне жаль за то, что заставило тебя открыть его. И я не могу не чувствовать себя немного удивленной, что ты хранил его столько времени. Если только ты не открыл его через пятнадцать минут, как я тебе его отдала. В таком случае ты можешь засунуть себе в задницу стручок Снаргалаффа. Сначала я просто собиралась отправить тебе последнюю страницу этого конверта. Но в конце третьего курса я решила, что, возможно, мне следует сделать что-нибудь еще. Поэтому я пишу это письмо и прилагаю несколько фотографий. Ты не поверишь, сколько мне пришлось заплатить за них Колину Криви, и сколько я потратила денег за его молчание. Ну вот. Наслаждайся. Гермиона. Он берет письмо и осторожно кладет на стол. Затем он смотрит на стопку. Это все фотографии. Его. Улыбающийся. Смеющийся. Радостный. Живой. Такая жизнь, которой у него не было больше десяти лет. На фото есть Гойл, Пэнси, Блейз, Тео и еще несколько человек, даже Дафна, и еще Крэбб, и боже, он выглядит почти так же, как и перед смертью. Иисус Христос. Глядя на эти фотографии, Драко думает (впервые), что, возможно, они действительно нравились друг другу. И дело было не только в формальных построениях социальной иерархии на Слизерине. Нет. Они были друзьями. В его руках три года воспоминаний, которые он никогда не пытался запомнить, переданные ему в виде фотографий девушкой, которую он ненавидел всем своим сердцем. Девушкой, в которую он влюбился. Девушка, которая умерла. Он смотрит на последнюю фотографию (он и Гойл уклоняются от бладжера на квиддичном поле, возможно, на третьем курсе), и все, что остается — квадратик сложенного пергамента. Выглядит старше письма. Он думает, что он изначально был в конверте, еще до того, как Грейнджер добавила фотографии. Отложив фотографии и пустой конверт на стол рядом с письмом, он раскрывает пергамент. Он огромный. Может быть, сорок сантиметров в длину. И посередине, написанные безупречным почерком, которым не могла обладать ни одна одиннадцатилетка, кроме Гермионы Грейнджер. Три слова. Три гребаных слова, которые он так и не смог произнести.

Я люблю тебя.

Он снова стоит на коленях, осматривая пол, потому что, несомненно, его сердце вырвано из-под ребер и валяется где-то на земле.

XXXIX. Открытые глаза

Он ходит. Он говорит. Он работает. Он дышит. Но он не живет. Невозможно жить, когда смысл жизни потерян. Пэнси забила на него много лет назад. Он понял и до сих пор понимает. В любом случае он никогда не стоил ее времени. Она вышла замуж за Блейза, они переехали в Италию и создали семью. Она писала ему каждую неделю, но он почти никогда не отвечал. Шли дни. Недели, месяцы. Годы. Они пролетали мимо него на прекрасных крыльях, но он остался позади. В прошлом. Лучшее место, чем настоящее, хотя бы потому, что она была там. Он потерял счет годам. Он перестал отмечать дни рождения, а вскоре и вовсе забыл о датах. Пятнадцатое? Шестое? Прежде чем он это осознал, он состарился. Его волосы начали выпадать. Кожу покрыли морщины. Его спина выгнулась, а руки болели даже от таких простых действий, как застегивание рубашки. Теперь, когда он как никогда близко к смерти, он гораздо чаще думает о ней. Когда он был моложе, Драко считал, что у людей есть много жизней. Они проживают их разными людьми, в разное время, в разных местах. Он задавался вопросом, если это правда, вспомнит ли он Гермиону, когда переродится? А если нет, если есть какая-то загробная жизнь и будет ли она его там ждать? Он так и не поверил в Рай. Иногда ему снились сны. Они были прекрасными, наполненные яркими красками и звуками. Ему нравилось видеть сны, потому что только так он чувствовал себя живым, не вспоминая о ней. Теперь он думает, что это сон. Он открывает глаза и оказывается в пустой, белой больничной палате, хотя он и не помнит, как вставал с постели. Он просто открывает глаза и он там. Стоит в углу комнаты. Она на кровати, прикрыта одеялом до груди, и ее лицо и тело не состарились из-за рака. Она здоровая, молодая и абсолютно потрясающая. Ее глаза открыты. — Привет, любимый, — говорит она. Ее голос. Он не слышал его по крайней мере семьдесят пять лет. Три четверти века. Но он его помнит. Боги, он помнит его, и он звучал именно так. — Я ждала тебя. Она встает из кровати, и тогда он понимает, что на ней нет больничной одежды. На ней простое платье. Желтое. Ее любимый цвет. Она подходит к нему и берет его за руку. Когда он смотрит на их переплетенные руки, его пальцы больше не морщинистые и не узловатые. Они гладкие и бледные, какими были в его молодости. — Конверт, — говорит он, и его голос больше не уставший. — Я открыл его на следующее утро после твоей смерти. — Я знаю, — мягко говорит она, улыбаясь. — Я знаю. А затем она выводит их из комнаты в сад, затемненный ночью и смягченный лунным светом. Там, среди деревьев. Маленький и белый. Чистый и яркий. Эдельвейс. Звезды улыбаются и машут им со своих мест на темном небе, пока она ведет его к траве, которая покачивается под прохладным ночным бризом. Она садится, а он ложится рядом с ней. Гермиона откидывается на траву, хватает его за руку и утыкается носом в его шею. Нежный поцелуй на его плече. Затем на его губах: медленно, непорочно и безупречно. Совершенно идеально. И он пробует, нюхает и чувствует. Корица. Именно тогда Драко понимает, что это загробная жизнь, которую он ждал, это реинкарнация, на которую он надеялся, и, так или иначе, это Рай, которого он никогда не осмеливался желать. Это он, это она, это остаток их существования, здесь, в этом саду, в этом мире, вместе друг с другом. И есть запах корицы, эдельвейс под деревьями и ее глаза. Открытые.