Ромашки.

Их редко можно было увидеть по отдельности. Настолько, что, когда звали одного из них, подразумевалось, что придут сразу оба. Будучи детьми они любили играть на скамейке под сакурой, которая находилась на территории участка особняка Кузюро. Там они придумывали какие-то незатейливые и не очень логически-обоснованные, короткие истории, а потом разыгрывали эти сюжеты с помощью фигурок из детского конструктора. Когда кто-то из них заболевал, то второй не отходил от кровати друга, пытаясь хоть как-нибудь помочь скоротать ему время. Тоже относилось и к тому времени, когда одного из них наказывали домашним арестом— сидя на полу за дверью комнаты провинившегося, второй по слогам читал какую-нибудь детскую книгу. *** Ей с самого детства твердили то, что она не более, чем инструмент. И эту роль она приняла очень легко, так будто это было что-то естественное и очевидное. В ее сердце впечаталась фраза, которую из раза в раз ей повторяли: «Ты не была нужна своим родителям, тебя выбросили, как мусор, мы приняли тебя в свою семью, приютили тебя. Будь благодарной.» И как бы она не старалась добиться похвалы— ничего не получалось, всё-таки она никогда бы не стала частью семьи Кузюро, это не зависело от усердий, которые она прилагала, просто никто не хотел видеть в ней равную. А нет, он видел в ней свою сестру и лучшую подругу. Свою семью она обрела в нем одном. Он часто наблюдал за ссорами своих родителей. Когда его отец и мать использовали по отношению друг к другу ужасные выражения и слова, когда хотели убить друг друга, когда мать на следующее утро выходила на завтрак вся в синяках, царапинах и на ее лице местами виднелась засохшая кровь, а от отца сильно пахло алкоголем, он плакал. Много и долго. А она всегда утешала его, пусть, она была совсем ребенком и слова поддержки выходили нескладными, это действительно помогало ему. Она слышала то, как все вокруг твердят о том, что юному Кузюро не следует так близко общаться с каким-то «инструментом». Слышать такое было очень тяжело. Все, включая ее саму, относились к ней, как к человеку второго сорта. Все, кроме него. Он— единственный, кто видел в ней самостоятельную личность, что было очень странно, учитывая то, что именно он был ее господином. Ко второму классу он научился не плакать. Вообще. Даже, когда он проигрывал в драке, даже когда ему было больно. Этому способствовала обстановка, в которой он рос— постоянные скандалы родителей, множество трупов, каких он мог увидеть. Научится не показывать свои эмоции было сложно, еще сложнее— рубить их на корню, подавляя все свои чувства. Тем более, он был совсем ребенком. Они были двумя детьми, жизнь которых уже была тяжелой. Но еще тогда они научились видеть счастье друг в друге. *** Они сбежали в лес, который был неподалеку от особняка Кузюро. Оба знали, что их ждет наказание после, но сейчас это их не волнуют. Она плетет венки из ромашек, которые растут здесь во множестве и улыбается, что бывает не так часто. Наконец, когда ее работа готова, она одевает венки сначала на себя, потом— на него. Пропустив мимо ушей нецензурную брань, которая вылетает из его уст, она заверяет его в том, что ему идет. Он, кажется, краснеет, а она ловит себя на мысли, что он весьма мил, заливаясь краской тоже. Они молчат какое-то время, пока он не говорит: «Я люблю тебя, Пеко…» Пусть, это сказанно не в тему, она все равно счастлива. Она, наклонившись, кладет голову ему на плечо и шепчет: «Я Вас тоже, юный господин.» Пройдет много времени до того момента, когда она будет звать его не своим господином, а «Хико-тян», не чувствуя при этом угрызений совести или стыда. Пройдет много времени до того момента, когда они научатся выражать свою любовь прикосновениями без неловкости. Пройдет много времени до того момента, когда он будет открывать свои эмоции, по крайней мере, ей. Но даже до этого времени они будут счастливы друг с другом.