Мотылек Мертвая Голова

Кэйя слегка откидывается на стуле, сводит брови к переносице и раздражённо вздыхает себе под нос. В комнате темно, Кэйя не захотел зажигать свечу или любой другой источник света, чтобы не дай боже не разбудить Дилюка. С другой стороны, возможно, лучше бы он проснулся сейчас, потому что Кэйя уже начинает нервничать. Но с ещё одной стороны, возможно, лучше дать сейчас ему отдохнуть, а завтра утром… Завтра утром все уже будет хорошо. В целительных способностях монахинь собора Кэйя не сомневается ни капли. Сколько раз его излечивали от таких ран, что он сам бы и подумал, что умирает? Значит, и волноваться не о чем. Кэйя замечает за собой, что он уже добрый час пытается себя в этом убедить и вздыхает снова, никак не желая отходить от кровати. По-хорошему бы пойти и поработать, Джинн наверняка одна зашивается, но она и дала ему отгул, как узнала, что Дилюка принесли всего в крови в собор, чтобы Кэйя хотя бы сходил и проверил, как он там. Лучше бы не проверял сейчас. Потому что Кэйя, хоть и не эксперт в ранах, медленно начинает паниковать. Разрез глубокий, длинный — от ключицы до торса, да и крови Дилюк потерял наверняка немало. Его и принесли-то рыцари Ордо Фавониус (Кэйя в попытке отвлечь себя хмыкает под нос, представляя, что бы сказал на это Дилюк) уже без сознания, а один из солдатов добавил, что таким они его уже нашли. Кэйя читал в какой-то дурацкой книжке, что если под человеком образовалась лужа крови определенного размера, то его уже не спасти, но он не хочет думать об этом сейчас. Дилюк бледный. Он никогда, даже в детстве, почти не загорал, но сейчас — особенно. Кэйя смотрит на бинты, на которых уже не проступает кровь и слегка облегчённо вздыхает. Барбара хотя бы сумела остановить кровотечение, а ведь это уже плюс. А дальше… А дальше только неизвестность. Наверное, думает Кэйя, это странно — сидеть около кровати человека, с которым вы не общались хрен знает сколько лет. Более того — взаимные подколы и почти открытое презрение делают эту ситуацию ещё более глупой. Но по-другому Кэйя не может — будет сидеть здесь и надеяться, что Дилюк очнётся как можно скорее, и все будет как прежде. Главное, чтобы Барбара в разговоре с Дилюком случайно не ляпнула о том, кто рядом с ним все это время просидел. Впрочем, какая разница? Кэйя почему-то уверен, что Дилюк поступил бы точно так же. Да, он всем своим видом показывает, что между ними и быть ничего хорошего больше не может… Но почему-то, когда один раз Альбериха ранили (но куда легче, чем он думал), в том же соборе (Кэйя мысленно извиняется перед монахинями), совершенно случайно оказался Дилюк, который совершенно случайно спросил Барбару о том, уж не капитана ли кавалерии принесли к ним и если да, то насколько все серьезно? Получив ответ, что все хорошо, нечитаемо хмыкнул и ушел. Кэйе от этих воспоминаний почему-то становится легче. Все будет отлично, он теперь уверен. Можно подумать, их никогда не ранили, тоже, нашел проблему. Только вот дурацкий червячок сомнения все продолжает рыть яму, все глубже и глубже, и Кэйя со вздохом сжимает руку в кулак. Потерять человека, которому не успел признаться в чувствах будет в лучших традициях трагических романов. // Он поднимает голову только когда раздается тихий скрип двери и уже знакомый стук каблуков. Кэйя не может понять, как много времени прошло, может лишь сказать, что за окном уже опустилась ночь. — Ты ещё долго собираешься тут сидеть? — Розария тяжело вздыхает, облокачиваясь о дверной косяк. — Мы, вообще-то, закрываемся. Кэйя смотрит на нее, а после облегчённо выдыхает. Он рад, что это Розария, а не кто-либо другой. С ней говорить куда проще, да и если бы Кэйя сказал, что они не друзья — нагло соврал бы. — Разве церковь закрывается? — на губах Кэйи играет вечная раздражающая улыбка. — Нет, но я должна как-то выпроводить тебя отсюда, иначе ты тут так и просидишь всю ночь, — Розария хмурится, а после кивает ему. — Всем нужен отдых. Кэйя почувствовал в ее словах чуть больше, чем «тебе нужен отдых». Розария всегда раздражается, когда в ее словах видят больше, чем есть на самом деле, а потому ничего не отвечает. Он фыркает, потягивается с хрустом и встаёт. Розария права. Можно будет поинтересоваться здоровьем Дилюка завтра. К тому же, до утра он совершенно точно обязан очнуться. Кэйя вдруг краем глаза видит что-то в окне и вздрагивает. На стекле с внутренней стороны (и как сюда попал?) сидит мотылек Мертвая Голова, и не то чтобы Кэйя был суеверным или что-то в этом роде, но сейчас он что угодно примет за знак свыше. Кэйя трясет головой, сгоняя наваждение, открывает окно и выгоняет насекомое на улицу, чтобы не мешало и не наводило тоску. Розария хмыкает и наконец закрывает за ним дверь. — Хочешь выпить? — вопрос звучит так, как должен был, и Кэйя хочет было согласиться, они уже давно не сидели так вместе, к тому же, отвлечься ему нужно определенно, но… Вдруг мотает головой. Если он сейчас пойдет в таверну — наверняка вспомнит про Дилюка снова (даже если это будет не «Доля ангелов»). Розария кивает и достает сигарету, закуривая. Кэйя за это ей невероятно благодарен. Розария никогда не задавала лишних вопросов, не вмешивалась в то, во что не должна была и не давала ненужных никому советов. Кэйя чувствует очередной прилив благодарности к ней, а после неловко разворачивается, собираясь уходить. Розария стряхивает пепел. — Можешь не переживать всю ночь. Барбара отличный целитель, — и сразу же замолкает — наверное, ей становится неловко. Тем не менее, Кэйе от этих слов все равно становится легче, и он кивает, не стремясь ответить хоть что-то. Он сейчас не в таверне, рассказывая глупую историю и не флиртует с девушками, сейчас можно немного сбросить спесь и побыть… Нет, не собой, но немного расслабиться и прекратить этот глупый театр одного актера. Розария знает об этом, как никто другой, и потому лишь продолжает курить, вглядываясь куда-то в темноту ночного Монштадта. Не сказать, что там совсем тихо и пусто — но и вечно весёлый и шумный город тоже должен когда-то отдыхать. Кэйя стоит так ещё некоторое время, а после отделяется от стены собора, машет рукой Розарии в знак прощания и уходит по лестнице, не оглядываясь. Розария задумчиво смотрит ему вслед, ловким движением попадает окурком в мусорку и достает вторую сигарету. // Дилюк мертв. Кэйя сначала не верит своим ушам. Потом — жалобно смотрит на Барбару, словно она могла так жестоко пошутить над ним, словно она вообще на такое способна. Поверить в это категорически нельзя. Все ведь было хорошо вечером. Кровотечение остановилось, Дилюк дышал спокойно, он вообще дышал. Кэйе хочется что-нибудь сломать, но он сдерживается только потому, что не хочет портить репутацию ни Ордо Фавониус, ни себе. Хотя какая, к черту, разница? Барбара смотрит на него с сочувствием — а ему к черту не нужно это сочувствие, в голове лишь вертится последний вечер, когда они виделись. Кэйя тогда пошутил про то, что Дилюк в своей одежде похож на монашку больше, чем Розария, получил от нее же тычок в бок, а Дилюк тогда ему сказал, что он похож скорее на проститутку, а после вернулся к другим клиентам. Кэйя ведь так с ним и не поговорил. Сам виноват, идиот, отложил этот разговор «до лучших времён», а теперь? Теперь лучшие времена никогда не наступят. Монштадт лишился своего Полуночного героя, но он об этом ещё не знает. Люди продолжают жить, смеяться, и Альберих абсолютно иррационально начинает их за это ненавидеть. Кэйе в голову лезут отвратительные мысли о том, что будет на похоронах Дилюка, хоть и не хочется этого представлять, а потом думает о том, что стоит собрать траву-светяшку. Надо было сделать это, пока Дилюк ещё был жив. Наверное, тот хмыкнул бы, всем своим видом показывая, что ему это не нужно, а на следующий день в вазе стоял бы именно этот букетик. Кэйе невероятно больно от того, что теперь все, что связано с Дилюком — в сослагательном наклонении. Альберих никогда не узнает, что бы сделал Дилюк, если бы Кэйя принес очередную дурацкую вазу или начал бы с ним тяжёлый разговор об их прошлом или поцеловал бы. Дилюк теперь не только в сослагательном наклонении — он в прошедшем времени. Теперь уже навсегда в прошедшем. Кэйя выходит из собора, не слушая, что ещё говорит Барбара, и не понимает, куда его несут ноги. По-хорошему пойти бы в лес да разогнать к чертям всех встреченных на пути хиличурлов. А потом — выть вдалеке от всех, чтобы никто не слышал. Чертов Барбатос, ты никогда не слышишь мои молитвы. Кэйя, вопреки своим желаниям, забирается на огромную статую Анемо Архонта и бессмысленно смотрит на только-только просыпающийся Монштадт. Что теперь будет? Кэйя Альберих отдал бы сейчас все на свете, лишь бы это оказалось чьей-то глупой шуткой. // В комнате темно. Кэйя вскакивает и тяжело дышит, границы между сном и реальностью, кажется, размываются. Он медленно переводит взгляд на часы. 3:53. Смотрит на дату. До него вдруг медленно доходит, и Кэйя готов разрыдаться на месте, потому что Дилюк жив, с ним все хорошо и теперь остаётся только дождаться утра, потому что беспокоить Розарию снова было бы невежливо, да и она наверняка хочет спать. Как и остальные монахини в соборе. Кэйя до самого утра не смыкает глаз, лишь прокручивая раз за разом сон, лишь молясь, чтобы он не оказался вещим, а тот тупой мотылек был всего лишь насекомым, которое залетело в комнату. В темноте ему кажется, что на его окне сидит ещё один такой. // — Все с ним хорошо, — Розария выглядит слегка помятой, но открывает ему дверь собора, не успевает он даже собраться с духом. Кэйя выдыхает и на радостях готов обнять Розарию, хоть та такой порыв оценит вряд ли. Точнее, вообще не оценит. Кэйя залетает в комнату почти мгновенно и натыкается на внимательный взгляд красных глаз. Упс. Розария где-то позади фыркает, а после Кэйя слышит, как она разворачивается и уходит, оставляя их одних. — Я… Ээ… — Кэйя всегда хорошо импровизировал, но тут потерял дар речи. Потому что Дилюк здесь, Дилюк живой, и теперь все точно будет хорошо. — Ошибся комнатой? — Дилюк услужливо подсказывает, и Кэйя кивает, но в тот же момент приподнимает бровь, не веря своим ушам. В его голосе нет ни капли презрения или чего-то подобного — лишь почти дружеская насмешка, и Кэйя вдруг улыбается и нагло садится на стул. Разве что ноги на кровать к Дилюку не сложил (вполне возможно, что тогда он остался бы в лучшем случае без сапог, и не факт, что это был бы Дилюк, а не Барбара), а после неловко смотрит на него исподлобья. — Как ты? — вопрос вырывается самопроизвольно, и Кэйя тут же прикусывает себе язык. — Нормально, — голос у Дилюка слегка уставший, но оно и не мудрено — наверняка рана болит. Повисает неловкое молчание. Кэйя нервно стучит ботинком по полу, даже не зная, о чем сначала завести разговор. Стоит ли вообще это делать сейчас? Последнее, чего хочется в таком состоянии — разговаривать о былых обидах. — Это правда, что ты собирался тут день и ночь дежурить? — это слышится неожиданно, и Кэйя вздрагивает. Чертова Барбара. — Конечно, — слова вдруг находятся сами собой. — Боюсь, что ты, братец, не справишься сам. Вдруг на тебя нападет страшный таракан? — Так вот чем занимается теперь Ордо Фавониус. Занятно, — Дилюк кивает, и Кэйя думает, что он вдовесок к основной ране приложился ещё и головой, потому что ситуация сейчас кажется безумно абсурдной. — Дилюк, я… — Кэйя вдруг понимает, что откладывать разговор больше нельзя. И пускай у него ничего не получится — он хотя бы закроет гештальт. // Разговор, разумеется, выходит не из лёгких. Но Кэйя вдруг понимает, что всё у них получится. И восстановить прежние отношения, а может, и даже чуть больше. Хотя нет. Кэйя уверен, что у них получится это «чуть больше». Трава-светяшка в вазе смотрится чудесно, а мотылек, прилетевший снова, неожиданно дополняет эту картину.