Ваза

Взгляд Дилюка всегда невольно падал на неказистую вазу, стоящую на тумбе подле входной двери. Он встречал её, уходя в город в таверну или Орден, и возвращаясь оттуда, прохаживаясь по винокурне, глядя снаружи в окно. Каждый день. Дилюк уже привык к этому вечному немому прощанию и приветствию, тяжёлому воздуху, безмолвному присутствию и вечному молчаливому вопросу в мутном воздухе, на который он никогда не даст ответ. «Какая же она всё-таки дурацкая». Горло, опоясанное золотым кольцом, точно его шея, затем — бирюзовый, прохладный, напоминающий воду у берега и ещё кое-что — слишком невыносимое и слишком желанное, что Дилюк просто запретил себе думать об этом. Меланхоличный цвет, в котором можно спрятать столько мыслей. Печальные воспоминания. Чуть ниже находится замысловатый серебряный орнамент, понять смысл которого не может никто до сих пор. Вероятно, делавший эту вазу мастер предпочёл, чтобы каждый увидел здесь что-то своё. Что ж, он прогадал — для Дилюка это было бессмысленным узором, вчитываться в который себе дороже: очередное напоминание и боль в сердце. После вновь шла заливка, на этот раз — синяя, как само небо, со свисающими из предыдущего орнамента ярко-красными цепями. Обычно, доходя до них, Дилюк воровато оглядывался, хотя обманывал лишь самого себя, наклоняясь и шумно вдыхая запах вазы. Он был на удивление приятным, содержащим в себе старые жёлтые страницы, нагретый фарфор, яркие, щиплющие красками. А ещё… Порой Дилюк забывался, позволяя себе слишком многое. …В нос ударяло мятой. Той, что растёт по всему Мондштадту, той, что они собирали в огромных количествах, чтобы заваривать чай, готовить варенье и лекарства. Мокрым асфальтом и морозными объятиями в зимний день. Корицей, свежесваренным кофе и совсем чуть-чуть — пирогом с патокой. Одним словом, пахло Кэйей. Кэйа был везде. …Завершающим штрихом на вазе были сужение к низу, а также череда маленьких золотистых крестиков, опоясывающих ножку. Большей безвкусицы Дилюк в жизни не видел, а потому в этот момент он предпочитал спешно отводить взгляд, недовольно морщась и быстрым шагом уходя прочь. В ответ ваза лишь молчала. Как молчал бы любой неодушевлённый предмет, но Дилюк чувствовал. Он чувствовал и слышал, слышал всякий раз, как бы далеко ни убегал, потому что голос, тот голос навсегда засел у него в голове, а ваза, чёртова ваза была лишь напоминанием, пробуждавшим его. «Что же… что же ты натворил?»