Между двумя стервятниками

«Что перед собой видит человек, готовый уйти в мир иной?» — Я не раз размышлял об этом будучи любопытным ребёнком. Говорят, в последнюю секунду перед глазами проносится вся жизнь. Воспоминания, подобно травинкам разрастаются на земле, истоптанной тревогами, невзгодами и былыми неудачами. И вот венчает эту череду непрерывных эмоций оно... Самое главное воспоминание. Ослепляющее, давящее солнце наседает на плечи и душит не хуже самой крепкой петли, а липкий, мерзкий пот становится твоим лучшим другом на следующие несколько суток. Вода... Местным жителям она даже не приходит во снах. Но ведь для этого мы здесь. Чтобы дать народам южной Африки продовольственную помощь и надежду на лучший мир, который они все же вряд ли увидят. Приторно сладкий запах впивается в глотку и не позволяет продохнуть. Так пахнет смерть, не иначе. На земле, на той самой земле, по которой, вероятно, проскакали всадники апокалипсиса, лежит крошечное тельце. Истощенное, застывшее. Это ребёнок. Кажется, он все ещё дышит. Его обнаженные, отточенные ребра напоминают лезвия ножа. Свернувшись в калачик, он лежит под лучами солнца, которое должно было согревать его, но теперь почему-то сжигает. Над ним, точно охотник над добычей, возвышается стервятник. Размаху его крупных, мощных, покрытых перьями крыльев наверняка бы позавидовал аэроплан. А клюв... Мне страшно представить, сколько черепушек было расколото под его ударом. Малыш лежит, не зная, что смерть уже поёт ему колыбельную. Ещё немного, и она поцелует его в макушку, покрытую спутанными волосами, и навсегда унесёт его душу под щелчок затвора. Вы спросите, почему я, Кевин Картер, успешный фотокорреспондент, пишу эту записку. Ответ довольно прост. Даже самым отъявленным убийцам дают последнее слово. Так что теперь мой черёд предстать перед судом. «Человек, который настраивает свой объектив лишь для того, чтобы сделать удачный снимок страдающего ребёнка, всё равно что хищник, всего лишь ещё один стервятник». Верно, «The Times», как всегда, ни в бровь, а в глаз. Я убийца, я монстр, который вместо того, чтобы схватить ребёнка и унести его, направил в его сторону объектив. Это не стервятник его убил. Я это сделал. Одним единственным выстрелом из фоторужья. Но только почему-то вы, святые люди, вершители правосудия, смотрите только туда, куда вам удобно. До вашего взора не долетают изнеможенные люди, которые гибнут, потому что кто-то из вышестоящих снова решил поиграть в бога. Я хотел лишь, чтобы вы, зажравшиеся твари, налёт на мемориале общества, наконец открыли глаза и увидели другую сторону жизни. Вы тоже могли бы его спасти, но ваш заплывший жир под нижним веком не даёт вам это сделать. Энни, моя милая жена, если бы ты только знала, как трудно жить, когда ты видел смерть, чувствовал её и её касался. Как будто мы с ней знакомы с детства и не раз пили на брудершафт за круглым столом. Как жить, когда вместо аромата твоих волос я слышу запах смерти? Как жить, если Меня преследуют яркие воспоминания об убийствах, и трупах, и злобе, и боли... картины голодающих или раненых детей. Как жить, когда вместо нежного голоса твоего, я слышу отчаянные мольбы людей и резкие крики птиц, гвоздями врезающиеся в разум? Как жить, если жить больше не хочется? Энни, мой ангел хранитель и мой палач, если бы ты знала, как страшно решиться. Но ещё страшнее осознавать: если бы у меня был шанс вернуться в тот роковой день, я бы поступил точно так же. А потому существование моё невыносимо. Может, хоть угарный газ сможет сбить этот едкий смрад, преследующий меня по сей день? Сегодня, 27 июля 1994 года, я покончу с собой. Сегодня, 27 июля 1994 года я наконец найду ответ на вопрос, волнующий моё детское сознание. Прости меня. Но если рану зашить ржавой, тупой иглой, ей все рано неизменно придётся кровоточить. И эту рану в душе не заполнит ни Пулитцеровская премия, ни слава, ни деньги, ни ты, Энни. Теперь я буду стоять между двумя стервятниками. Толпой и совестью, с каждой прожитой секундой убивающей меня. Я буду стоять здесь, между двумя стервятниками. И я позволю им себя заклевать.