i need u

Данил едва слышно вздыхает. Антон всегда легко подвергался критике и также легко реагировал на неё, закрываясь в себе и расцарапывая и без того саднящую рану. Юноша очень ранимый, хоть и усердно скрывает этот факт, потому, борясь с самим собой, каждый день делает вид, что его не задевают колкие слова по поводу его лишнего веса. А Данил считает это чем-то очаровательным. Чуть выпирающий живот, который тот постоянно втягивал в надежде, что так будет незаметнее; милые щёки, делавшие его похожим на маленького хомячка, неуклюжего и очень забавного; немного пухлые бёдра и, боже, округлая задница. Да-а-а, Данил конкретно так влип, когда понял, что засмотрелся на задницу не вовремя наклонившегося Антона. «Наверное, это нормально, это просто гормоны», — думалось Данилу. У него не могут быть чувства к другу, нет. Или всё-таки могут?.. Данил снова вздыхает, теперь уже чуть громче. Антон поднимает взгляд, вопросительно выгибает бровь и мгновенно опускает голову обратно, видя бурлящую злость в глазах Гаврилова. Не столь важно на что тот злится, куда важнее не попасться под горячую руку и не отхватить ненужных нагоняев. Данилу хочется обессилено простонать: отрицать очевидное настолько глупо, в особенности перед самим собой. Сколько раз подобное случается в жизни, что люди внушают себе другую правду, выдуманную и менее болезненную? Сколько раз Данилу нужно утонуть в бескрайнем океане с отражением ярких звёзд в нём, чтобы наконец понять, что от чувств не убежать, как бы он не старался? Сколько раз Антону нужно заболеть, чтобы Данил смог понять, почему ему так важно позаботиться о своём излюбленном друге? — Капец он жирный, как Данил с ним общается? — нарочно громко шепчет какой-то придурок, и Антон вздрагивает, а его губы на автомате поджимаются. Теперь голубые глаза утопают подо льдом, заражая своим холодом рядом сидящего Данила. Они хотят сломать его. Антон не маленький, он делает всё, чтобы защитить себя. Антон старается сделать всё возможное, чтобы от него отстали, но в какой-то момент чужое мнение наседает на него настолько сильно, что юноша ломается под его напором. Такой прекрасный, чувствительный, всегда прячущийся в ванной, потому что желудок всё время выворачивает наизнанку. Черемисин правда прикладывает все усилия, чтобы не обращать внимания на эту хрень, как ему советовал Данил, но слышать подобное каждый день становится труднее. Данил для приличия делает вид, что ничего не замечает, ведь на Антона давить не хочется, а невольно поднимать эту тему — приносить ему неосознанную боль. На деле Гаврилов подмечает каждую деталь, кричащую о том, насколько Антону хреново. И ему тоже хреново, потому что Данил не имеет понятия как помочь Антону. Черемисин всё чаще репостит к себе на страничку непонятные депрессивные цитаты по типу «сейчас бы сдохнуть», и тревога прилипает к стенкам сердца. У Антона вся страница в целом заполнена каким-то депресняком. Множество фотографий с сигаретой в руке и печально угнетающим видом из окна на детскую площадку. В подписках целое море групп с грустными высказываниями, в музыке все плейлисты вплоть до единого названы «Хочу перестать плакать», и Антон, кажется, не знает, что Данил имеет доступ ко всему этому. — Я пойду, — едва слышно говорит друг, неуверенно поднимаясь с места и накидывая на себя капюшон. Ему вслед летят оскорбления, плечи Антона на секунду становятся напряжены, но тот, кажется, вздыхает, веля себе успокоиться, и упрямо идёт вперёд. Оба знают, что капюшон ни черта не помогает и никогда не создаст ему желаемой звукоизоляции. Знают, что в итоге Антон ничего не съест, потому что кусок в горло не лезет. Знают, что это чертовски больно. Данил идёт за ним, но застывает на месте, когда видит его, сидящего на полу и зажимающего рот рукой. Он вздрагивает каждую секунду, чуть уловимо всхлипывая и жмуря глаза ещё сильнее. Антон не плачет, вопреки своему желанию пустить жалкую слезу. Гаврилов понимает, что пугается увиденного лишь тогда, когда ноги уносят юношу в противоположную сторону достаточно далеко, чтобы его никто не обнаружил. Он почти сразу возвращается к тому месту, где сидел Антон пятью минутами ранее, но никого не находит. «Успокоить не смог, зато сбежал от него, как грёбанный трус», — думает Данил, ударяя кулаком в стену. И плевать на ноющую боль, на алую кровь, оставившую след на стене, на проходящих мимо людей. На душе противно и тоскливо от осознания, что где-то в глубочайшем одиночестве, наедине со своими разрушающими мыслями, сидит Антон. Ещё хуже становится, когда боль в разбитых костяшках перестает притуплять душевную. Данил должен был помочь ему, но вместо этого он постыдно сбежал, едва завидев застывшие в уголках глаз слёзы. Придурок.

***

На Данила накатывают воспоминания, и он картинно, больше для того, чтобы придать своему виду большей драматичности, вздыхает: вот он смотрит на ковыряющегося в подостывшем супе друга, чуть ссутулившегося и опустившего голову, и замечает, что его щёки пропали, а на их месте появились скулы. Те, которые были у него до того, как он внезапно набрал в весе. Вот они сидят на скамейке, коленки у Антона такие острые и ноги такие худощавые, отчего становится немного жутко. Вот Данил пытается объяснить этому дурачку, что иметь пару лишних килограмм нормально и их не стоит сбрасывать. Впрочем, теперь Антон слишком худой. У него теперь вместо рук палки, живот впалый, рёбра торчат. Под глазами синяки, он ужасно бледный, как будто вампир, и на любой вопрос отвечает односложно. Его пальцы становятся изящными, худыми, и запястья кажутся такими тонкими, что вкупе с остро выпирающими локтями это придаёт ему болезненную угловатость. Вместе с резким похудением младший становится в разы тусклее: его улыбка теряет прежний оттенок, окрашиваясь в цвет горькой печали; глаза больше не горят любовью к этому миру; с чуть обветренных губ больше не срываются матерные слова и глупые шутки, из-за которых смеёшься лишь потому, что рассказывающий её человек очень заразно смеётся. Антон наверняка не ожидает увидеть незваных гостей, но Данилу слишком одиноко в своей квартире. Родители всё время заняты чем-то своим, даже поговорить о прошедшем дне для них становится чем-то сложным. Зато у Антона тепло и уютно. В одном углу стоят мягкие игрушки, коллекционные фигурки персонажей из различных фильмов про супергероев и игр, а в шкафу около них классическая литература, которую младший, скорее всего, читает лишь тогда, когда делать больше нечего. Однако пыль протёрта везде — Антон создает иллюзию того, что книги на самом деле активно читаются, даже уголки некоторых страниц подгибает. А может это Данил его недооценивает, чёрт знает. Этот уголок, напиханный чем только можно, кажется особенным. Часто, сидя здесь, они просто мельком наблюдали за идущим по телевизору фильмом и, вроде как, наслаждались им в полной мере. Антон всё время сидел около игрушек, прижимая к себе одну из них и играясь — больше от безделия, чем от нужды делать это. И тогда было в действительности хорошо. Тогда Черемисину было не о чем волноваться. А потом у Антона умер отец. Никто об этом не знал, кроме ограниченного круга людей. После смерти близкого человека юноша начал винить себя в том, что не говорил своему отцу банальное «Я люблю тебя, пап», и ещё больше закрылся в себе, начиная активно набирать в весе из-за стресса. Данил был тем, кто знал это, и тем, кто наблюдал за изменениями в младшем. Дверь Данилу открывают быстро. Антон нелепо рисует на лице подобие улыбки и быстро скрывается, проходя вглубь квартиры, и Данил может лишь обречённо покачать головой. В руках у него любимый сэндвич друга из кафе неподалеку и два стаканчика с отвратительно сладким молочным коктейлем шоколадного вкуса. Гаврилов идёт в гостиную, где они вдвоём чаще всего зависали, и с невыносимым огорчением замечает, что их уголок опустел. Теперь там стоят суровые учебники для подготовки к экзаменам, которые будут, между прочим, лишь через полтора года, одинокая фарфоровая статуэтка и сувенир, привезённый Данилом с Лос-Анджелеса. Данил специально ловит взгляд друга, но тот виновато отводит его в сторону, понимая мысли старшего без слов. И вид у Антона с каждым разом всё хуже. За ним больно наблюдать. Он вроде живой, а вроде и одной ногой лежит в гробу, постепенно становясь ближе к тому, чтобы быть закопанным под землёй. И Данилу безумно хочется вбить в эту идиотскую голову, что нужно, блять, кушать, кушать и ещё раз кушать. — Пойдём, поедим, — не спрашивая, а утверждая, но всё же с мимолётной просьбой в голосе говорит Данил. Он искренне надеется, что младший послушается, откинет свои предрассудки и просто съест этот чёртов сэндвич, запив его этим приторным коктейлем. Антон мнётся, закусывает губу и опасливо поглядывает на пакет в руках друга, взвешивая все «за» и «против». С одной стороны, ему и вправду стоит забыть обо всём и просто перекусить, ведь в случае чего можно всеми известным путём вызвать тошноту и вернуть всё обратно не в самом лучшем виде. А с другой стороны, тогда он снова наберёт лишних килограммов и снова будет выслушивать гнёт в свою сторону за каждый вздох. Антон неуверенно отрицательно кивает, сильнее прикусывая губу, и аккуратно отсаживается подальше, замечая играющие желваки на лице старшего. В голове творится полный беспорядок, и Антон теряется, когда перед ним начинают всплывать воспоминания, такие нежеланные и такие ужасные. Боль осторожными шагами прощупывает почву, находит цепляющую сердце тему и вонзает нож по рукоятку, принося такую боль, что дыхание на мгновение сбивается. Антон боится съесть лишнее. Антон боится осуждения. Антон не хочет быть объектом для насмешек. Антону очень больно. — Антошенька, пожалуйста, пойдём, ты покушаешь, а потом мы поиграем во всё, во что ты захочешь, — Данил вкладывает в слова всю нежность, которую смог сгрести, пытается быть мягче с расстроенным юношей, но тот и ухом не ведёт. Пилит взглядом пол, время от времени прикрывая глаза, и иногда очень тяжело вздыхает. Данил смотрит на дрожащего друга, присаживается перед ним на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза, и застывает в точности так же, как в школе, когда увидел Антона, сидящего на полу. Антон... плачет?.. Антон редко плачет (Данил, вообще-то, тоже, но это неважно). И не потому что ему стыдно проявлять свои эмоции, а потому что считает это ярко выраженным желанием того, чтобы его пожалели, прижали к себе и погладили по голове. Соорудили ему щит из тёплых объятий, нашептали многообещающих слов о том, как всё обязательно наладится, сказали те самые три слова, после которых на душе стало бы спокойно. Антон нуждается в том, чтобы ему помогли. И каким другом будет Гаврилов, если не окажет ему абсолютно заслуженную помощь? Данил молча садится возле него и сгребает в свои объятия, может, самую малость неловкие. И когда голова Черемисина ложится на его плечо, это кажется таким правильным, словно всю жизнь Данил прожил только ради этого момента. Антон непозволительно хрупкий. Как внутри, так и снаружи. Его страшно сжимать в своих руках: сожмёшь чуть сильнее — невольно сломаешь и не поймёшь. Антона хочется оберегать, вкусно кормить и очень горячо любить. Данил Антону готов весь мир подарить. Антон выплакивает все слёзы, которые сдерживал всё это время, и Данил ни слова не говорит, лишь подбадривающе гладит по голове, окончательно делая его волосы торчащими во все стороны. Данил краем глаза наблюдает за катящейся по щеке слезинке и прижимает Антона ближе, позволяя ему уткнуться в своё плечо. Плечи младшего со временем перестают дрожать, его дыхание становится ровнее. Антон больше не плачет, потому Гаврилов решает рискнуть ещё раз. — Антош, покушай, прошу тебя, — тот мгновенно отворачивается и — Данил в этом уверен — снова поджимает губы в глубокой обиде. С губ Черемисина срывается тихий всхлип, он вздрагивает всем телом и ещё тише просит: — Не проси меня об этом. Данил закипает. Ему осточертело, что Антон предпочитает слушать тех, кто ему является никем, чем слушать своего — бляха муха, своего! — лучшего друга. Руки плотно сжимаются в кулаки, Данил хватает его за плечи, разворачивая к себе, и немного остывает, когда видит закрытые в страхе глаза и прикушенную до крови губу. — Почему ты ничего не ешь? — стараясь звучать как можно спокойнее и дружелюбнее, интересуется Данил и следит за всё ещё не открывшим глаза Антоном. Тот поднимает руку ко рту, видимо, его подташнивает, и жмурится, пытаясь сесть подальше от него. — Мне нет смысла кушать. Я толстый. Кому будет нужен такой, как я? — его голос срывается на последнем слове, Антон опускает голову и удивляется, когда Данил берёт его на руки. — Мне. Ты нужен мне, придурок, — с улыбкой напоминает он, в следующее мгновение становясь серьёзным. — Видишь какой ты лёгкий? Мне несложно поднять тебя, ты совсем худой, — Данил вздыхает, смотря в чужие глаза, где плещется непонимание и невозможность осознать реальность происходящего. — Антон, это ненормально. Антон чувствует себя так, словно его продолжительное время ругали, поставили в угол и через время позвали обратно, даря конфетку и извиняясь. Легче от слов Данила, к сожалению, не становится, но они вселяют в него слабую, такую же истощённую, как и он, надежду. И Данил смотрит так тепло, что сомнений в его словах возникнуть априори не могут. Настолько нежно на него смотрела разве что родная мать, когда с грустной улыбкой сообщала ему, что всегда будет любить его. Антону думается, что Гаврилов — единственный человек, кто не отвернулся от него. Антон почему-то именно сейчас засматривается на него, всматриваясь в каждую деталь на его лице — глаза оказываются такими притягательными, что ему требуется немалых усилий оторвать от них взгляд. — Покушай, пожалуйста, — голос Данила становится невыносимо тихим, он чуть ли не умоляет, останавливаясь у входа в кухню — всё ещё уважает выбор младшего. — Покушай ради меня. И страхи снова выползают из недр души, коварно улыбаются ему, твердят, что кушать нельзя: снова разжиреет, снова все травить начнут, и Антон почти идёт у них на поводу. Антон чувствует, как большая ладонь сильнее сжимает его бедро в досадно щиплющем отчаянии, и отвлекается. Данил нарадоваться не может, когда видит Антона, медлительно кушающего сэндвич и осторожно пьющего этот грёбанный шоколадный коктейль. Конечно, он расстраивается, потому что потом Антон отказывается от второго, который Данил покупал в надежде, что Антон его выпьет. Выбрасывать жалко, и Гаврилов выпивает его, морщась при каждом глотке, а после слышит — боже мой — озорной, такой родной и любимый смех. — Я знал, что ты всё равно выпьешь его, — и Данил думает, что готов купить сто таких коктейлей и выпить их, лишь бы снова услышать его смех. И пофиг, что деньги в никуда, абсолютно плевать, что так и до сахарного диабета не далеко, ему просто хочется видеть Антона счастливым, наевшимся и с этой милой улыбкой на лице. Вечером Антона тошнит, он сидит у унитаза и перед сном слёзно просит прощения, потому что всё ранее съеденное оказывается слишком тяжёлым для его желудка, и тот совершенно не собирается переваривать это. Антон выглядит действительно виноватым. Данил смазано целует его в висок, говорит те самые три слова, в которые вкладывает все свои чувства — никогда прежде Антон не слышал такого искреннего «Я люблю тебя» — и шепчет, что всё будет хорошо. И у них в действительности всё будет хорошо, потому что они есть у друг друга, а большего и не нужно.