Сорок два

      Последний раз Илья навещал стариков двадцать лет назад. Или двадцать тысяч — уже не упомнить, время растянулось свежей вишнёвой смолой, терпкой, липкой. У него всегда были дела.       Бабушка — сухонькая, крохотная — плела птичьими лапками нить, стучала прялка. Дед сидел на диване; он тоже был маленький, иссохший, как вымоченная в соли мумия, жевал беззубым ртом и ворчал, когда собачья шерсть вокруг летела январской степной пургой. Бабушка своими птичьими руками вязала из негнущейся, закалённой на прялке пурги носки — тёплые, толстые, колючие. Илья уже и не помнил — это было давно, двадцать тысяч лет назад.       У них всегда стояла тишина и особая стариковская заполненность: черепаший гребень со сломанными зубьями, резной шифоньер, истёршийся до деревянной сукровицы — из-под тёмного лака белело деревянное мясо, — чучело зайца на подоконнике, плотные ряды книг. Дедова собачка, толстая, рыжая, на кривых ножках, цокала когтями по крашеным доскам, глухо рычала на зайца — где-то под колючей носочной шерстью всё ещё был жив охотничий инстинкт.       Илье нравилось гладить зайца — у него была мягкая бурая шёрстка, он сладко пах пылью и высохшей кожей, прижимал к спине твёрдые уши. Через дорогу, сквозь мутное стекло, солнечными лучами блестели купола церкви — иногда в открытую форточку, переплетаясь с шумом моторов, доносился колокольный звон. Бабушка вставала и крестилась, кланяясь окну. Дед смеялся:       — Что ж ты, бабка, совсем из ума выжила? Всех попов в восемнадцатом к стенке поставили, не нужно больше кланяться, чай, не рабы уже — люди!       — Не попам я кланяюсь, — ласково отвечала бабушка, — Богу.       — Нет бога, — кипятился дед. — Летали в космос и не нашли там ничего.       Бабушка молча улыбалась — светло, ясно; разбегались лучиками морщинки по её лицу — и снова кланялась звону за стеклом.       Они ушли один за другим — тихо, почти незаметно; весенним утром позвонила мать, устало выдохнула в трубку:       «Завтра похороны, придёшь?»       Илья перевёл ей деньги: на венок из синтетики, на цветы со склизкими стеблями, перевитыми золотой лентой, и так же устало ответил: «Нет, не приду. Занят».       Занят — чем? Илья и не знал. Работа — как у всех, семья — как у всех. Протянуть от аванса до зарплаты, нахватать долгов, раздать, выпить с друзьями в выходной, снова влезть в долги, разругаться с женой ночью на кухне, когда в неподвижном летнем воздухе слова летят до самого горизонта.       Жена в такие моменты напоминала ему дедову собачку. Двадцать тысяч лет назад собачка оглашала двор звонким лаем — жена тоже переходила на визгливый ультразвук, хватала сына и хлопала дверью. Громко щёлкал замок, тихо осыпалась под обоями штукатурка, и на всю вселенную ревел мотор «Приоры» у подъезда. Такси. Они, конечно же, потом мирились: Илья покупал сыну весёлую цветную машинку, жене — роллы и ехал мириться. Дверь открывала тёща — губы у неё всегда были поджаты в тонкую презрительную линию. «Нищеброд», — говорила эта тонкая линия; тёща ничего не говорила. Она пропускала его в квартиру, навстречу выбегал сын, жена стояла в проёме, делала суровое лицо и тут же растекалась, как подтаявшее мороженое.       Они ели на кухне роллы — вилками, — смеялись и потом все вместе возвращались домой, в однушку, прилепившуюся под самой крышей, словно ласточкино гнездо. Проходили тысячи лет. Сын рос, теперь ждали дочь — ей было уже шесть месяцев, однушка стала тесной. Жена поджимала губы в тонкую линию, Илья звонил матери, заходил издалека — не выдержав, спрашивал прямо:       — Дед там как?       — Завтра годовщина у бабушки, приедешь? — мать не слышала вопроса. — Она тебя всегда ждала, спрашивала постоянно.       То, что было двадцать тысяч лет назад, Илья давно забыл. Какой-то восемнадцатый, бога нет — храм вместо сквера, Р-36М*, окроплённые святой водой, запуск с космодрома «Ясный» и запах ладана из кадильницы.       Летали в космос, не нашли там ничего.       — Не могу, дела.       Мать сбрасывала звонок.       Последний раз она позвонила ему через полгода после смерти деда — динамик брезгливо процедил усталым голосом:       «Приезжай. Вступишь в наследство, они на тебя завещание написали».       Илье нужны были деньги, чтобы принести их в жертву тонкой презрительной линии. Линия давно превратилась в неизводимый шрам на красивом лице и жрала его — постепенно, вымачивая в недовольстве, как в слюне. Чтобы мясо стало мягче — так было написано в какой-то книге.       Мать, похудевшая, сухая, у подъезда швырнула ему документы, ключи и ушла, не обернувшись, — шёл дождь, и грязные капли стекали по прозрачному пластику папки. Илья забежал в подъезд, от деревянных перил отлетел шмат краски, разбился о ступени, словно стекло.       Второй этаж, обитая дерматином дверь. Золотые цифры над узором из гвоздей с розовой шляпкой зонтиком — «сорок два».       Илья открыл дверь — она с громким скрипом провалилась внутрь. В коридоре апофеозом войны лежали старые тапочки с протёртой клеёнчатой подошвой.       Квартира была старая, разлагающаяся кусками штукатурки и обоев. На полках стояли книги, разбухшие, потолстевшие, пахнущие мокрой бумагой и плесенью, с потолка тянулась тяжёлая серая паутина. Мать давным-давно хотела сделать здесь ремонт — бабушка, качая головой в белом, с мелкими горошинами платке, отказывалась. Дед молча улыбался с дивана.       Тогда, двадцать тысяч лет назад, разлагающаяся квартира казалась Илье волшебным гротом: тёмным, загадочным, и покрытая сукровицей прялка стучала, как сердце этого старого мира. Воспоминания из детства всегда были почему-то слишком яркими — сладковатый пыльный запах до сих пор щекотал ноздри, и волшебство накладывалось на разруху реальности. Здесь ничего не изменилось: лежал на шифоньере черепаший гребень, на покрытом клеёнкой столе стояла тяжёлая стеклянная сахарница. Клеёнка была белая-белая, с редкой прозеленью на краях. Не то плесень, не то растворившиеся во времени цветы.       Двадцать тысяч лет — для цветов это слишком много.       Книги тоже были на месте — полное собрание сочинений Ленина, «Как закалялась сталь», «Дочери войны» в бордовой, истрепавшейся обложке — наследие сдохшего в агонии совка, мумифицированная в бумажной соли вера.       Свитки мёртвого моря стали историей. Благие намерения для всех и каждого — макулатурой.       На подоконнике рукотворным памятником, напоминанием о конечности бытия лежало чучело зайца. Его круглый мутный глаз отражал далёкое солнце в чёрном расплывшемся зрачке. Свет пробивался сквозь грязное стекло, блестел на поредевшей бурой шёрстке. Заяц раскинул лапы, будто бежал к вечности и от неё.       За дорогой зазвонили колокола, словно бронзовый плач, заяц неподвижно лежал на подоконнике и смотрел в солнце мёртвым глазом. Мимо проносились машины, и летел из-под колёс мелкий щебень.       Фотография стояла на шкафу, рядом с гребнем. Илья видел её впервые — взял в руки лист потрёпанного картона. Там, на картоне, бабушка и дед были совсем ещё молодые, подправленные простым карандашом, покрытые кракелюрами, как древние полотна.       У него была трещина на лице. У неё не было глаза.       Раздался грохот — сухая тушка зайца мягко ткнулась в носок кроссовка. Мерно застучала прялка, как запущенное после клинической смерти сердце, пахну́ло сырой бумагой. Илья вздрогнул, поднял голову.       Они стояли у окна, взявшись за руки. Через грязное стекло пробивались лучи солнца, текли по их плечам на пол, заползали в трещины старых досок.       — Илюшенька, — проворковала бабушка, повернулась. Дед снова улыбнулся. — Наконец-то ты пришёл, родненький. Мы тебя ждали.       У него была трещина на лице. У неё не было глаза.       Илья сделал шаг, осторожный, выверенный, чтобы не скрипнула под ногой половица, в коридоре бросился бежать, развернувшись спиной, вылетел в подъезд. Вместо крашеной зелёной стены — чернота без проблеска света. Вместо надписей маркером — белые пятна. Страха не было, он вместе с Ильёй теперь стремился к сингулярности.       Время полетело назад как перемотка кассетной ленты. По горизонту событий размазался сын, за ним жена — спиралью, словно синяя краска в белилах. Илья видел прошлое и будущее, на самом деле это было картонной фотографией, дорисованной карандашом. Мать прижала к груди документы — шёл дождь, из влажной мглы глухо лаяла собачка, и заяц пугливо прядал ушами, сидя у бордюра. В его мутном глазе отражалось солнце.       Девяностые. Илья снова маленький — шёрстка зайца всё ещё мягкая. «Лебединое озеро» по телевизору — Илье год. Глиняные ноги колосса не выдерживают чудовищного веса. Запах гари над полем, сквозь туман пробивается пламя — как огни на холмах. Враг у порога. Вниз по лестнице катится детская коляска — мир чёрно-белый. Какой-то восемнадцатый, люди, обои в полоску. Храм на месте сквера. Пахнет порохом.       У него дыра в затылке и нет глаза.       — Завтра годовщина, — сказала мать. — Приедешь?       — Приеду.