Матушка

      За окном начал лить дождь, когда на часах пробило восемь вечера. Парень, потянувшись к столу, чтобы открыть ноутбук, невольно засуетился.       Гудки, оповещающие о запросе на звонок, оборвались почти сразу.       — Эм… Здравствуй, матушка, — парень, включивший камеру, неловко улыбнулся, поправляя свои волосы, выкрашенные в мятный, — как ты?       Женщина с экрана, которой на вид было не больше сорока девяти лет, резко, почти нервно, заправила прядь длинных чёрных волос с редкой сединой за ухо и недовольно взглянула на сына.       — Мин Юнги! Стесняюсь спросить, но скажите, пожалуйста, когда вы в последний раз выходили в Свет Белый?       Парень тихо вздохнул, закатывая глаза.       — Сегодня утром. И да, я ел. Только что рамен съел, чем не еда?       На этот раз страдальчески вздохнула мать, но громче. Ей же можно, не станет ведь родной сын её в этом упрекать? Вроде не должен.       — Итак, господин Мин «рамен-получше-ваших-салатов» Юнги. Зачем же вы позвонили мне на сей раз?       — Матушка, прекрати, это не смешно. Я хотел поговорить о…       — О нет, — женщина театрально схватилась за сердце, — только не говори, что гвоздь программы сегодня снова твой Пак Чимин.       — Да, матушка, я снова о нём. Ну не могу я по-другому, мама, не могу!       Женщина наклонилась за чем-то, и теперь в экране была видна лишь её макушка. Чуть позже она выпрямилась, держа в руках маленький календарик. С серьёзным выражением лица она открыла его и начала что-то искать.       — Мой любимый Мин Юнги, спешу оповестить тебя о том, что с двенадцатого февраля этого года и по сей день ты звонишь мне и рассказываешь о своём этом Пак Чимине, а ведь сегодня только девятнадцатое, — она отложила календарик, сцепив руки в замочек и положив их перед собой на стол; посмотрела на сына, чуть улыбаясь, — хорошо, рассказывай, что там снова сделал твой «Чиминни».       Краска предательски залила лицо и уши. Чимин был старше всего на два месяца, но Юнги звал его только «хёном» и никак иначе. Даже когда Пак, смеясь лучезарно, сказал ему о том, что эти формальности никому не нужны, Мин продолжал звать его хёном. Так было приятнее. Так было нужнее.       Юн не смел называть парня «Чиминни» в присутствии кого-либо (если этот кто-то не его мать, конечно). Он произносил это лишь в своей голове, повторяя раз за разом, подобно молитве, и изредка выписывал это чёрной ручке в своём дневнике. Ему это казалось каким-то секретом. Грязным, порочным, как он сам. Отчего такие мысли — не ясно. Ясно лишь откуда взялись эти мысли.       — Матушка, он такой… Милый? Ты бы видела как он ест, мама!       Парень со смугловатой кожей и чёрным цветом волос, сидя на стуле чёрного цвета за такого же цвета столом с редкими белыми полосами, протянул свои руки к пачке с печеньем. Понимая, что до заветного лакомства так просто не дотянется, он просто положил свою голову меж выпрямленных на столе рук.       — Ты можешь просто встать, обойти стол и, наконец, съесть эти несчастные печеньки, Чимин-хён, — Юнги сидел прямо напротив парня, листая ленту в социальных сетях. В любом случае, делая вид.       — Но, Юн-и, мне так лень, — парень стал забавно шевелить пальчиками, вяло проговаривая слова, — может, ты подашь мне их? — он поднял голову и посмотрел на мятноволосого парня с таким выражением лица, что хотелось не то засмеяться, не то умилиться. А лучше всё сразу, добавляя ещё слёзы, маты и трёхчасовую истерику.       — Чимин-хён, ты…не должен делать такое лицо, ибо я умру от сердечного приступа Ты порою так ленив.       Под слова благодарности от старшего, Юнги решил вместе с печеньем подать молока. Увидев, наконец, желанные печеньки с шоколадной крошкой и молоко, Пак улыбнулся и протянул руку. Понимая всё сразу, Мин присел рядом, позволяя ему гладить себя. Да и просто поизмываться над своими волосами.       Чимин — единственный, кто может это сделать, не рискуя целостностью рук.       Вдоволь наигравшись с волосами приятного и такого любимого ему мятного цвета, Пак приступил к поеданию печенек, к которым так рвался.       -… А, когда он начал пить молоко, я специально рассказал небольшую шутку. Мы потом долго отмывали кухню, — посмеивается Мин. В ответ на это мать лишь улыбается, готовая далее внимать словам сына. — А как он сладко просыпается, матушка! Он иногда выглядит, как разозлившийся на весь мир кот, а иногда он так мил и дружелюбен. Кажется, в такие моменты он готов благодарить даже оконную раму или дверной косяк. А как он дурачится! Он недавно надел ханбок, взял старый белый чайник, белую маленькую чашу, и, буквально в последний момент, вспомнил о шляпе. Чуть ли не вплыв в мою комнату, начал говорить что-то вроде «Господин Мин, не желаете чашку чая? Вы выглядите очень уставшим!», — Юнги сделал голос чуть выше, стараясь скопировать хёна, — и так улыбался, матушка! Я уже рассказывал, но эти его пухлые щёчки и глаза-полумесяцы сводят меня с ума.       Послышался заливистый смех женщины, которая всё это время молча слушала. Юнги сочёл это как разрешение продолжить дальше.       — А как он играет в этот свой теннис, матушка! Мы играли с ним как-то и я проиграл, а он взял и заявил, что обыграет меня и в баскетболе. В баскетболе, матушка! Уму непостижимо. В любом случае, наша игра закончилась тем, что у меня на плече остался синяк, а Чимин ещё долго крутился вокруг меня, извиняясь. Он сильно злился, ибо проигрывал, и случайно зарядил мне по правому плечу своим кулачком.       На вид взрослый парень, а ведёт себя как маленький ребёнок. Так думал Юнги о собственном хёне, когда они играли в баскетбол. Чимин на сантиметр — два ниже, но, по сути, игре это мешать не должно, ведь разница в росте небольшая. Чимин так не думал. И когда Юнги, подпрыгнув, бросил мяч, тем самым прибавив себе три очка, Чимин не выдержал. Подойдя к младшему он, как ему казалось, несильно пихнул его в плечо, вот только болезненное шипение со стороны тонсена мгновенно заставило подумать иначе.       — Пак Чимин! За что? — проныл парень, хватаясь изящными, тонкими и бледными пальцами, явно не полюбившими солнце, несмотря на то, что прошло лет так двадцать три, за рукав свободной, почти мешковатой, футболки и потянул вверх, показывая многострадальное плечо, которое медленно приобретает оттенок красного.       Чимин, до этого лишь напряжённо наблюдавший за действиями тонсена, теперь медленно и немного неуверенно подходил к нему. Он аккуратно вытянул свою руку вперёд, явно собираясь докоснуться до кожи Юнги. Его ладонь была темнее. Он явно любил солнечную погоду, лето, пляж и всё, что с этим связанно. Чимин и сам был маленьким солнышком.       Юнги же предпочитал всё холодное, вроде льда и снега, немного мороженного (особенно в середине зимы) и был не прочь прогуляться в одной футболке и джинсах в минусовую погоду.       Чимин аккуратно коснулся своей рукой плеча тонсена, начиная медленно поглаживать красный след большим пальцем.       — Очень больно? — спросил он, поднимая взгляд, и, о Дьявол. Этот контраст был слишком для одного Юнги. Чувствуя себя последним ублюдком (и снова хрен поймёт отчего), он поднял взгляд в ответ.       — Нет, Чимин-хён, мне не больно. Можешь дышать спокойно. — Юнги положил свою руку поверх руки Чимина, мягко улыбаясь, внутри умирая.       — Да как же? — он возмущался и это было слишком мило, — нам нужен лёд. Тебе, если быть точнее.       Юнги продолжал это рассказывать своей матери, стараясь опустить то, что он чувствовал. Он сам в себе до конца не разобрался, а рисковать и выкладывать что-то, пусть и понимающей, но, всё же, матушке не было ни сил, ни желания, ни банального принятия своей беспомощности и беспощадности хёна.       — От его любви заботится обо мне иногда подташнивает, знаешь? О! Вспомнил! Недавно шли в гости к Намджуну, помнишь его? — женщина согласно кивнула. Как тут не запомнить Ким Намджуна? Этот молодой человек понравился Мин Юри, маме Юнги, почти сразу. Высокий, загорелый, очень умный и вежливый. И, не смотря на то, что Мин старшая порою не понимала страсть к рэпу, которая объединяла Юнги и Намджуна, всё равно любила рассказы об этом жанре и с удовольствием слушала их совместную читку. — Так вот. Этот дурак решил что сделает мне подарок сейчас, в апреле. И знаешь что он подарил? Чёртово пианино, отделанное хрусталём. Хрусталём!       На это Юри лишь молча кивнула. От Ким Намджуна, каким бы славным он ни был, можно было ждать абсолютно всё, что угодно. Сейчас она лишь прикидывала, сколько могло стоить такое пианино.       — Чимина тогда стоило видеть. Я чуть коньки со смеху не отбросил. Он, казалось, этому подарку удивился больше, чем я.       Пухлые губы непривычно широко раскрыты, бегающие глаза и пальцы, нервно толстовку теребящие. Нет, Чимин не в шоке. Чимин в культурном ахуе. Намджун, за этим наблюдавший, хохочет весело, пока Юнги губы кусает, улыбку подавляя.       — Это… Это же… Блять, мажор ебучий. — под громкое, протяжное и весёлое «о» Чимин доставал телефон. Когда все отсмеялись, то поняли, что Чимин снимает на видео что-то.       — Чим-а, ты чего? — проголосил Тэ из угла, наблюдавший за этим цирком. Тэхён, будучи лучшим другом Чимина, как его только не называл и каким его только не заставал. Лишь из-за этого Юнги ему немного завидовал. А сейчас, мелочь такая, сидел себе спокойно рядом с Сокджином — бойфрендом Джуна — и внимательно сканировал взглядом Мина.       — Играй. — сказал Пак, слегка повернув голову к Юнги, который стоял поодаль от него молча.       — Прости?       — Сыграй что-нибудь. Давай.       — Меня потом Намджун долго стебал, потому что мне пришлось играть сраных Пинков.       — Молодой человек!       — Ну мам, мне уже двадцать три, серьёзно?       — Так, Мин Юнги, не борзей.       Из коридора вдруг послышался звук открывающейся двери вместе с тихим бряцаньем ключей, кто-то тихо выругался из-за плохой погоды и слегка промокшей футболки, а после — неторопливые, развязные шаги. В комнату вдруг заглянул — Ох, Дьавол, Лилит, пощадите, прошу — Пак Чимин. На нём была чёрная футболка, обтягивающая его торс и широкие плечи, чёрные джинсы и обут он был в чёрные кроссовки. Лилит, он слишком красив.       Увидев парня, Мин нервно улыбнулся, дрожащими пальцами помахивая ему.       — Ох, это Чимин? Чиминни, это ты?       — Госпожа Мин! Добрый вечер. Как вы?       — Всё чудесно, Чимин, чудесно. Ладно, пойду-ка я, дел ещё много. Развлекайтесь. А, ещё, Чимин, — парень, собиравшийся покинуть комнату, удивлённо уставился на экран ноутбука и подошёл к синему дивану, вплотную к Юнги присаживаясь, — будь добр, накорми Юнги. Он опять только свой рамен кушает.       Под возмущённое бурчание младшего, Чимин дал слово накормить его и отключился. Мягко улыбаясь, он повернул голову к Юнги, аккуратно беря его руку в свою.       — Юн-и? Посмотри на меня, пожалуйста.       И Юнги повинуется.       — Мы можем поговорить?       И Юнги кивает. С мерзким привкусом отчаяния и комом в горле, но.       — Ответь, пожалуйста. Ты избегаешь меня?              Чёрт.       — Нет, конечно. — не убедительно. Ни капли. Юнги, не вынимая руку из крепкого чиминова захвата, присаживается прямо напротив Пака на диван, поджав ноги под себя. — Я не избегаю тебя.       — И врать начал.       — Нет, Чимин, я просто… — давай, скажи это. Всего три слова. Ну же. — Понимаешь, я… — стой. Молчи. Никогда не открывай свой рот. Паку не надо об этом знать. Не сейчас, когда ты сам в себе не разобрался и ни в чём не уверен. Выкрутись. Давай. Вдох, выдох. — Я не избегаю тебя, по крайней мере, не намерено.       — Ты избегаешь моего взгляда, после пар или смены ты всегда задерживаешься, думая, что я уйду, не дождавшись. Ты придумываешь отмазки, дабы не гулять со мной и делаешь всё, чтобы не остаться наедине.       — Хён.       — Я сделал что-то не так? Я тебе надоел?       — Нет, конечно! Чимин-хён, это всего лишь мои заморочки, я расправлюсь с ними и вернусь в «строй», ладно? Дай мне время.       — Разве я не могу помочь тебе?       — Не стоит так утруждаться. В смысле, я знаю, что ты помог бы мне, просто я не нуждаюсь в твоей помощи. Дай мне время, ладно? Немного.       Тяжело выдохнув, Пак отпустил руку Юнги, но в этот же момент крепко обнял его.       — Хорошо. Ладно. Я буду ждать столько, сколько ты захочешь, но знай, я пойму тебя. Что бы это ни было, пойму. А если не пойму — ты треснешь меня, ладно?       Юнги ожидал чего-то такого, но всё равно, перед тем, как обнять друга в ответ, он растерянно хлопал глазами.       — Да. — а в мыслях громкое, раскатистое «Нет!», — Обязательно тресну.       — Вот и договорились.       Оставшийся вечер парни провели молча, обнимаясь и держа друг друга за руки.

…

      — Нет, стой, не понимаю, — сонный хриплый голос и рукой идеальной чёлку назад, — давай сначала. Сейчас время четыре утра тридцать минут, ты добирался до меня двадцать минут на сраном такси, до этого ты ревел на протяжении десяти минут, а теперь пришёл топить мой дом своими соплями. Так? — и рукой переносицу потёр, подобно старшим, которые от выходок младших седеют на пять лет раньше положенного. И какая же у него, блять, красивая венистая рука с выпирающими костяшками. Отрезать бы нахуй.       — Так. Всё так. — ответил парень, стягивая с себя обувь.       — Юнги, ты, конечно, чудесный хубе, но блять, ты ёбу дал? Ладно. Хорошо. Весь этот цирк из-за такого же ебанутого Чимина, да? — кивок. — Я правильно понял, что ты хочешь признаться Чимину в чувствах, но хуй знаешь как он отреагирует? — кивок. — Тогда какого хера ты тут забыл? Пиздуй к своему принцу рыжевласому на чёрном мерседесе, и узнай напрямую.       — Тэхён, прошу, нет. Я пришёл к тебе, потому что ты…       — Что здесь происходит? — «монолог» Юнги прервал третий голос, приближающийся к прихожей. Она была и для одного человека тесна, а если тут соберутся трое, то, даже боком, не задев ничего и никого, повернуться будет сложно.       — Чонгук-и, мы тебя разбудили? Прости, пожалуйста. — только сейчас Юнги удосужился заметить алые отметины по всему телу, а особенно шее, Тэхёна, стоявшего в одних свободных штанах, а сзади умостившегося Чонгука, в спортивных штанах и таким же обнажённым торсом.       — Я помешал? — спросил Мин, внутренне желая пристрелить себя от стыда и крепко сжимая губы.       — Не сильно. Мы просто спали.       — Прости. Хорошо, я тогда пойду. — сказал, натягивая обувь обратно, Юнги.       — Хорошо. — и лишь на выходе, Тэ тихо добавил «удачи». Стоило двери закрыться, как он повернулся и направился в спальню, оставляя Чонгука в прихожей в полном недоумении.

…

      — Привет, — время шесть утра, сна ни в одном глазу, в голове только одно.       — Юнни? Что-то случилось? — голос, хриплый ото сна, такой приятный и завораживающий, что слушать вечно хочется, сейчас в динамике телефона слышится.       — Да. Открой дверь.       Сразу после этого Юнги отключился, прислушиваясь к звукам в квартире, под дверью которой стоял. Послышались тихие шаги в коридоре, и, чуть погодя, она открылась. В проёме стоял Чимин в белой широкой футболке и чёрных шортах до колен.       — Юнни? — всё так же хрипло. Мин быстро прошмыгнул внутрь, на ходу стягивая обувь. Когда Пак запер дверь и повернулся к Юнги лицом, он стоял прямо напротив. — Что случилось, Юнги-я?       — Я влюблён в тебя. Нет, не так, я люблю тебя.       — Что? — лицо старшего словно бы прояснилось, сон как рукой сняло и он уставился на парня во все глаза. Юнги опустил голову.       — Прости, это, наверно, слишком резко, но я не хотел тянуть с этим дальше и…       — Что? — Чимин провёл рукой по лицу, — в смысле, это и есть та причина, по которой ты меня избегал?       — Прости. — весь боевой настрой, вся уверенность, что по пути к дому хёна только усиливалась, сейчас на глазах тает. Зачем? Зачем он вообще сюда пришёл? Нужно было просто притворится, придумать что-то, какое-то оправдание своему поведению, нужно было…       — Смеёшься? — прерывает, — за что ты извиняешься?       — Разве тебе, — слова с трудом подбираются, губы уже наверняка трясутся, а щёки начали гореть от стыда. Плохо. Стыдно. Не стоило, боги, не стоило это всё начинать... — тебе не неприятно?       Чимин лишь переносицу устало трёт, как Тэхён полтора часа назад, и, выдыхая тяжко, отходит назад, тем самым зовя парня пройти дальше.       — Прихожая не лучшее место для разговоров, не считаешь?

…

      Юнги вместе с Чимином сидел на кухне, нервно отпивая маленькими глотками чай. Сейчас на Чимине, успевшем переодеться, были чёрные джинсы и чёрная свободная футболка. Старший, в отличие от Мина, нервно стучавшему по ободку кружки, поглядывающему на время и не контролирующего трсущуюся коленку, спокойно и медленно пил свой растворимый кофе.       — Опаздываешь куда? — прерывает тишину Пак.       — Нет, просто… — Юнги тихо выдохнул, откладывая кружку, — ты хочешь что-то сказать? Я имею в виду, — пальцы теребит, — я люблю тебя. И ты мог сказать, что тебе нужно время подумать и ещё что-то в этом роде, но ты позвал меня на кухню, приготовил мне мой любимый чай с бутербродами и спокойно себе сидишь. Если ты хочешь отказать мне, то, пожалуйста, делай это как можно…       — Это взаимно. — прерывает.       — Что? — и со стороны, наверно, комично выглядело бы, ибо интонация и выражение лица те же, что и у Чимина минут десять назад, да вот совсем не смешно. Возможно не смешно. Не должно быть. Но Чимину, видимо, всё равно, он тихо смеётся и от этого красивого звука чёртово сердце. Просто чёртово сердце. Не поймёшь сразу — оно остановилось? Забилось быстрее? Может, этот сраный орган, боясь остановиться, в горле себе место ищет?       В животе опасно разлилось тепло, да только Юнги знал — то не тепло. Это бабочки вовсю хозяйничают, ибо страшно. Не Чимина, не того, что сердце, возможно, остановится раз и навсегда, а того, что Чимин встанет и скажет: «Всё, расходимся, спектакль одного актёра себя исчерпал». Да и что если…       — Дурак, я твои мысли слышу. А я ведь не телепат или как там это называется.       Юнги замолчал, не открывая рта.       — Я люблю тебя. Я влюблён в тебя. И шифруй это как хочешь. Помнишь, я говорил, что позиция Шекспира по поводу мира — самая верная?       О, Юнги помнит. Он помнит это так хорошо, ибо тогда, после хриплого «Шекспир — драматург, писавший пьесы, но глаза его видели иначе сопливых поэтов эпохи романтизма. Он говорил, что вся жизнь — театральная постановка. Представь, человек, написавший восхитительные сонеты о любви и дружбе, показавший свету гениальные пьесы, книги, вдруг заявляет, что вся жизнь — театр. Цирк. Постановка. Ложь, грубо говоря» на ухо, после неловких столкновений дрожащих пальцев в попытке взять немного попкорна и фанты, и после жуткого разочарования, когда фильм закончился и пришлось расходится. Ведь тогда, после похода в кино, фильм который никто не запомнил, на полках начали появляться книги, которые Мин терпеть не мог. И, конечно же, первым был шекспировский Гамлет.       — Так вот, забудь. Да, я всё ещё поражён тем, что одну только фразу трактовать можно, как душа пожелает, но я изменил мнение. Мир — не постановка, не картина и не игра. Мир слишком глубок, чтобы запечатлеть его целиком, и слишком поверхностен, чтобы обращать на него своё внимание. И даже так, он прекрасен. Вдумайся, на Земле так много красивых мест, и я не о городах. Сама природа прекрасна и чудесна. Разве магия и чудо обязаны быть какими-то грандиозными? Разве необходимо уметь контролировать дождь, зиму, воду, огонь и прочее? Тот стебель, что пробился сквозь асфальт. Хрупкий, тонкий, его легко сломать, а он пророс через асфальт. И растёт ведь спокойно, крепчая с каждым часом, днём, месяцем. А затем и с годами. Вот, что такое чудо и магия.       Юнги, доселе в пол смотрящий, поднял голову с немым вопросом. Он внимательно внимал словам, старался уложить в голове, но никак не мог понять — к чему он клонит? Для чего все эти философствования?       — Зачем ты..?       — Ты, Юнги, тот стебель. Ты — Земля. Мир. Мой мир. Ты не можешь быть краше той самой природы, но для меня ты милее и завораживающе, чем райская птица. Подле твоего голоса не стояла ни одна чудесная песнь птиц. Твой смех не звон колоколов — они не хрипят, — но он всё равно прекрасен, нежен. И даже так у меня нет причин любить. И разве не в этом кроется суть и прелесть любви — просто любить? Любить ни за что?       Чимин смотрел прямо в глаза, и, кажется, совсем не удивился, когда Юнги, у которого лицо было бледнее обычного, встал со своего стула и спокойно подошёл к Паку. Он медленно опустился на колени, обнимая ноги парня и кладя на его колени свою голову.       Кажется, всё встало на свои места. Сердце успокоилось, в голове стояла приятная пустота, руки более не дрожали, а хриплый голос, шепчущий на ухо прочие высокопарные слова, заставлял краснеть и улыбаться. По телу наконец разлилось тепло.       Кажется, всё встало на свои места.