вокруг да около

сентябрь был теплым. листья медленно желтели и летний зной спадал на нет. в середине октября все деревья будто бы резко решили избавиться от лишней ноши — дороги были устланы красными коврами из кленовых листьев. социальные сети наводнены багряными фотографиями. «хуйня» — думает бакуго, выходя из школы. во-первых, это происходит каждый год, во-вторых, влажные листья клеятся к доске и ехать совсем неудобно. тупые власти никогда не убирают дороги. остается еще час на занятия клубов и кружков: по полю бегают с мячом, из открытого окна на втором этаже слышно заунывный плач скрипки. бакуго выбрал меньшее из зол — готовку. девочки с ним особо не спорили, нарезал им бесполезную тонну овощей и свободен. на улице уже отдает противной сыростью, натянув капюшон, бакуго отталкивается от земли. в наушниках орет тупой рок с тремя аккордами, ветер дует в лицо и главное — на улицах почти никого. с работы еще рано возвращаться, а заниматься своими делами уже поздно. прекрасно, всегда бы так. город небольшой, каждое утро на вокзале толпится народ, чтоб уехать на работу — здесь нормальная не отыщется. с одной стороны, бакуго все устраивает, с другой — бесит. дурацкая деревня, где ничего не происходит, каждый день одно и тоже. мать, сидящая перед телевизором, тупая школа, где (почти) ничего полезного не рассказывают, отвратные рожи одноклассников. особенно бесят те, у которых достаток приличный, так называемая элита. бакуго зло скалится и чуть не слетает с доски: проклятые листья снова скрыли выбоину в асфальте. — твою мать, — ворчит, подбирая доску, и сворачивает в узкий переулок, чтобы срезать путь до остановки. бакуго вспоминает, что надо бы позвонить матери, вчера она жаловалась, что снова жрать нечего и наверняка ничего не сделала, чтобы исправить ситуацию. резко выдернув наушники, бакуго делает еще пару шагов, набирая номер, а потом вдруг останавливается. за поворотом слышится странная возня, он быстро сбрасывает звонок и опускает скейт на землю, осторожно подходит к стене и выглядывает из-за угла. сцена отвратительная: какой-то парень стоит на коленях перед другим. посреди улицы как в гребанном средневековье. бакуго уже собирается отвернуться, как вдруг чуть не роняет телефон, осознавая кто это там. длинная челка, шрам на пол лица, белые кеды. о.мой.бог. тодороки шото собственной персоной. вот вам и богатенький сынок, наверняка папа будет разочарован, увидев такое. бакуго не крыса, но деньги ему очень нужны, поэтому он открывает камеру на телефоне и уверенно нажимает кнопку record. у тодороки жалобный взгляд, ну или по крайней мере так кажется в убогих пикселях камеры. бакуго решает, что полминуты — это более, чем достаточно. тихо оседает на землю рядом с доской, выключив запись. он решает, что можно дождаться их прямо сейчас. с двоих денег стрясти получится больше, даже если придется драться (ни разу еще бакуго не проигрывал в драке). кажется, что проходит вечность, но вот слышатся шаги: тодороки выходит на дорогу и сразу поворачивает налево, вероятно тоже к остановке, даже не заметив бакуго. тот немного удивлен, что тодороки совсем один. вероятно ухажер пошел дальше дворами. бакуго встает на ноги: — эй, двумордый. тодороки замирает, но оборачиваться не спешит. — мне кажется, нам надо поговорить. — о чем же? — наконец поворачивается, взгляд ледяной, ничего не выражающий. разве что плечи выдают напряженность, уж больно неестественно они вздернуты. — ну, как бы сказать, — бакуго решает немного поиздеваться. — о твоем хобби. — конкретнее. бакуго снимает телефон с блокировки и гордо демонстрирует записанное. на лице тодороки усталость сменяется страхом, который быстро выливается в гнев. — что тебе от меня нужно? — с невероятной злостью и отвращением, будто бы окатили ледяной водой. — не тупи, тодороки, конечно же деньги. — денег не получишь. — вырос с золотой ложкой во рту и даже в такой ситуации не хочешь делиться? отвратительно, за это богатых и ненавижу, — бакуго фыркает, потряхивая телефоном. — ты ничего обо мне не знаешь, — выплевывает тодороки. — удали немедленно. — еще чего. посмотрим, что твой папаша расскажет о тебе, когда я ему это покажу. тодороки будто бы вспыхивает и бросается на бакуго, не ожидая такого кацуки пропускает удар и роняет телефон. челюсть знатно саднит, но тодороки напрасно затеял драться. бакуго хватает тодороки, тянущегося к телефону, и впечатывает в стену: время разбить чужой нос. удар отражают, и бакуго получает коленом в живот. видать, папочка тратил деньги не только на точные науки. драка переходит в возню, бакуго злится, пыль облаком собирается вокруг них. наконец-то тодороки падает на спину, кацуки подлетает, чтобы схватить его за ворот и хорошенько зарядить прям в глаз, но вдруг тодороки закрывает лицо ладонями. — что такое, боишься, что испорчу твое прекрасное личико? тодороки качает головой, но руки от лица не убирает. — отец увидит, будут лишние вопросы. — о, ну так я этого и добиваюсь. — бей куда хочешь, но только не в лицо. почему-то драться резко становится неинтересно — двумордый сдался. — ладно, хер с тобой. — бакуго подбирает телефон. — я великодушно избавляю тебя от допроса папаши. значит, это еще пять тысяч йен сверху. тодороки не спешит подниматься с земли и с сожалением смотрит на бакуго. — я уже говорил: денег не дам. — ты тупой? или ты считаешь, что может быть я — круглый идиот? окей, подрались хорошо, признаю. но это не повод удалять то, что я снял. — мне самому нужны деньги, — чеканит тодороки. — неужели? твой старик настолько жадный? в ответ тишина. — ладно, давай так, ты мне тридцать тысяч йен, и я все забываю. — может, переспим? — выдает тодороки и смотрит прямо в глаза. — чего? — хочешь меня? я тебе за бесплатно все, что угодно разрешу, а ты удалишь видео. — что значит «за бесплатно»? ты головой что ли приложился? — обычно я ничего не делаю просто так, — тодороки кивает в сторону переулка, в котором бакуго его застукал. — секундочку, ты что берешь за это деньги? — кацуки кривится от нелогичности происходящего. — я же сказал, что мне они нужны. бакуго присвистывает: у богатых свои причуды. все знают, что тодороки энджи — непростой человек, и в его семье странные отношения, но это уже перебор. — ты хочешь сказать, что трахнуть тебя стоит тридцать тысяч йен? тридцать пять, если быть точнее. тодороки лишь пожимает плечами. — можешь считать, что это абонемент. займемся сексом несколько раз. — скромности тебе не занимать, как я погляжу. ты точно не ударился головой? — так что, согласен? — тодороки уже встал на ноги и внимательно смотрел на бакуго. — с чего ты взял, что мне такое интересно? — все об этом знают, — тодороки закатывает разноцветные глаза. — но никто ничего не говорит, потому что все боятся тебя. — а ты меня боишься? — нет. бакуго благодарен за искренность. — ладно. по рукам. в четверг моей карги не будет дома, я так понимаю внешкольные занятия тебя все равно особо не интересуют. не придешь — пеняй на себя. тодороки кивает, бакуго ухмыляется и быстро укатывает на своем скейте, снова поднимая пыль.

***

кацуки соврет, если скажет, что ситуация его не взбесила. тодороки наглый и заносчивый, ставит себя выше всех. но ничего, переиграть и уничтожить двумордого не составит труда. они могут переспать, так даже интереснее, а потом бакуго все равно выставит ему чек, потому что он ничего удалять не собирается. тодороки напрасно его не боится. в школе они пересекаются один раз: двумордый делает вид, что не заметил, как бакуго задел его плечо. в четверг мать как и обычно уходит на работу, а значит вернется только в субботу под утро. бакуго смотрит ей вслед: после смерти отца она совсем сдала и стала буквально своей собственной тенью. было больно на это смотреть, но по большей степени это, конечно, бесило, что она сдалась, не взяла себя в руки. а потом все совсем развалилось, и ее запои перестали терпеть. злость внутри лопнула, раскаленная лава вылилась, застыв острыми краями. с матерью они почти не общаются, только по домашним делам: заплатить за коммуналку, купить еды, вынести мусор. о хорошей работе мечтать не приходится, мать получает копейки, сторожа бесполезный склад, а когда-то бакуго гордился тем, что его мама работает в полиции. плевать, что было, то прошло. два дня в полном одиночестве, можно прогулять школу, а еще когда двумордый придет, можно трахнуть его прямо в гостиной на диване, всяко удобнее старого футона в комнате. в пять тридцать бакуго слышит, как в дверь стучатся: тодороки пунктуален. стоит на пороге, в безупречно чистом школьном пиджаке, взгляд у него странный, кацуки не понимает, что он значит, но пропускает гостя. — а я все гадал: придешь ты или нет. — где твоя комната? — спрашивает тодороки, ставя сумку на пол. — мы останемся в гостиной. на диване. — ладно, — тодороки мешкает. — твоя мама точно не вернется? бакуго смеется и плюхается на диван. — не бойся, ее не будет двое суток. тодороки кивает, подходя ближе к дивану, попутно расстегивая пиджак. — если честно, я думал, что ты все-таки принесешь денег, и мы все забудем. — увы, так не получится, — пиджак двумордого приземляется недалеко от головы бакуго. — ну, тогда тебе лучше отработать эти деньги. тодороки медленно расстегивает рубашку, раскачивая бедрами, несильно сжав ребра бакуго коленями по обеим сторонам. — у меня есть секрет, — внезапно шепчет он, наклоняясь ближе. — можно я тебе его расскажу? — валяй. только не забывай, что просто пиздеть недостаточно. тодороки вжимается в бакуго еще сильнее и опирается руками куда-то над его головой. — я убил человека. шепот становится каким-то совсем зловещим, поза внезапно становится некомфортной. — и тебя убью, — тодороки резко отдергивает руку от своего пиджака и упирает лезвие раскладного ножа в горло бакуго. — это что за хуйня, двумордый, ты что спятил? — где твой телефон, бакуго? — голос звучит уверенно, поволока в глазах рассеялась, хотя рука дрожит. если бы они были в больной фантазии хаяо миядзаки, то бакуго бы сейчас сказал какой тодороки красивый, а потом они бы жили долго и счастливо в каком-нибудь диком лесу. к сожалению, они не в волшебном аниме. к счастью, тодороки убивал разве что комаров в своем саду. судя по тому, как он держит нож и как трясется его тело. двумордый напуган, а значит логики от него не жди, благо у бакуго немало опыта с поножовщиной. одним ударом он выбивает нож и заламывает тодороки руку, подминая под себя. кацуки очень-очень зол на этот цирк. — какой же ты мудак, тодороки шото, а я думал твой папаша платит за дополнительное образование. тодороки странно дергается под ним. — думал меня можно испугать байкой про убийство? думал, я такой придурок, что мы с тобой переспим, и я сразу сотру видео? ты действительно безмозглый. — это не байки. кацуки резко разворачивает тодороки к себе, разноцветные глаза бегают и никак не могут сфокусироваться на чем-то одном, губы подрагивают, будто еще немного и он разревется. — знаешь, я вроде как даже зауважал тебя немного, после драки. ты хорошо мне врезал, а потом признался, что не боишься. но ты просто дурак. наверняка думал, что ты крутой; конечно, куда мне до тебя, богатого ублюдка. сделка расторгнута, убирайся. бакуго встряхивает тодороки напоследок и резко отпускает. подбирает нож и кидает школьный пиджак своему обладателю. — я правда убил человека. — хватит, тодороки. мне кажется, ты уже достаточно опозорился. — его тело лежит в лесу. двумордый смотрит прямо в глаза, выглядит раздавленным, но наконец-то немного пришел в себя — привычное ледяное спокойствие, хоть и с трещинами. — зачем ты мне это рассказываешь? — не знаю, — тодороки качает головой. — я думал, что раз однажды смог, то и второй раз получится. — ну и кого ты убил? — бакуго не верит ни единому слову, но серьезность двумордого пугает. актер хренов. — репетитора по экономике. бакуго еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. — и за что же ты его так? тодороки отводит взгляд и кутается во все еще расстегнутую рубашку. — земля тодороки, прием? — он пытался меня изнасиловать. взгляд тодороки неприятно прошивает прямо вниз по позвоночнику.

***

тодороки всегда был предоставлен сам себе. несмотря на постоянный надзор отца, поговорить было не с кем. жаловаться, делиться мыслями, даже шутить — с отцом это было запрещено. мать и ее образ медленно, но верно стирались из памяти. в детстве тодороки злился на нее и ненавидел. за этот шрам, за то, что бросила. за то, что с фуюми она продолжала иногда общаться, а шото будто бы вычеркнула из своей жизни. потом он винил старшего брата, который погиб в аварии. отец после этого совсем закрылся в себе, а затем, внезапно вынырнув на поверхность, решил сделать из шото идеального преемника. робот-помощник. отца тодороки ненавидел с того самого дня, когда тот впервые его ударил. после ухода матери ненависть поутихла и перетекла в презрение: тодороки понял, что пока от отца никуда не сбежать, а значит надо свести конфликты к минимуму. да, отец. нет, отец. главное — не торопиться и действовать осторожно. шото продавал некоторые свои вещи и делал за копейки домашку некоторым одноклассникам. однажды фуюми пыталась сбежать из дома, почти сразу после того как ушла мать, хотела жить вместе с ней. ее быстро нашли, буквально в тот же день: не хватило денег далеко уехать. тодороки умеет учиться на чужих ошибках. отец не давал ни йены на карманные расходы, не позволял иметь наличные, якобы до совершеннолетия их не на что тратить. шото не жил бедно: огромный дом, прислуга, дополнительные занятия, вкусная еда. но чтобы сбежать из дома в большой город — нужно много денег. окончить школу, еще немного потерпеть и он сможет навсегда оставить отца позади, начав новую жизнь. а пока нужно придумать способ заработать больше денег. идея подвернулась случайно, сам шото рассматривал такой вариант в последнюю очередь. полуденное солнце ярко светило даже сквозь широкие листья виноградника. служанка принесла в сад два стакана с прохладной водой и тихо удалилась. — ты очень красивый, тодороки-кун, — шото оторвался от тетради и растерянно посмотрел на своего учителя по экономике. — спасибо, сенсей, — тогда все звучало, как пустой звук, тратить на это время не особо хотелось. — это правда, сейчас ты выглядишь волшебно, эти тени, свет — будто картина ренессанса. шрам совсем тебя не портит. — я не переживаю по этому поводу, спасибо. я решил задачу, проверите? после занятия шото получил еще комплимент, и чужая рука задержалась на его запястье. тодороки вечером долго разглядывал себя в зеркало: действительно ли он красивый. может ли он понравиться людям? а готовы ли они заплатить за его красоту? оказалось, что готовы. и гораздо больше, чем за домашку. один из немногих плюсов воспитания в доме тодороки энджи — умение подчиниться, если надо, и привычка много и усердно учиться. тодороки свое тело ненавидит, но оно приносит хорошие деньги, а значит это тоже придется перетерпеть, чтобы потом похоронить все свое прошлое. ситуация выходит из-под контроля к концу сентября, когда прикосновения преподавателя по экономике перемещаются с запястий на колени. — сенсей? — тодороки-кун, твой отец знает, что ты пропускаешь дополнительные занятия в школе? — сердце проваливается в недра желудка и там же расщепляется. — не понимаю, о чем вы. пальцы сжимают колено, по всему телу ползет липкий холод, тодороки не знает, как ему пошевелиться. — я не собираюсь жаловаться, но мне кажется, что прогуливать — глупо. тодороки-сан будет очень расстроен. особенно если узнает о количестве твоих партнеров. ты сможешь после этого смотреть ему в глаза? шото буквально чувствует, как жизнь оставляет бренное тело. было глупо надеяться, что дело выгорит, что он сможет сбежать отсюда. если отец узнает, то точно конец, и нет, он его не удавит собственными руками, а придумает пыток на целую вечность до самого последнего вздоха. — но мы можем договориться, — рука ползет вверх по внутренней стороне бедра. — я ничего не расскажу, если ты покажешь мне, что делал с другими мальчиками. у тодороки перед глазами все плывет и кажется, что сейчас вывернет наизнанку, как раз остатками провалившегося сердца. на автомате он кивает, рука пропадает, и дышать становится чуть легче. еще через неделю жизнь тодороки поворачивается на сто восемьдесят градусов. на улице еще достаточно тепло, виноградные листья краснеют, а к легкой рубашке приходится добавить вязаный кардиган. сенсей сидит рядом и спокойно листает учебник, пока шото весь будто на иголках. может, ему это все почудилось? как обычно навыдумывал себе ерунды, не мог спать неделю и не знал, как выбраться из безвыходной ситуации. а что если ситуации и вовсе нет? но когда он встречается глазами с учителем, то понимает, что все же не выдумал, а отступать уже слишком поздно. — тодороки–кун, ты уже решил задачу? — да, долг в месяц составляет– — я не про эту задачу, — мужчина ухмыляется. — а про нашу с тобой задачу с тремя переменными: ты, я, твоя маленькая тайна. — простите, у меня было много дел на той неделе, — тодороки пытается отодвинуться, но в спину упираются балясины беседки. — ничего страшного, ты можешь подумать об этом прямо сейчас, — чужие руки дергают его за пряжку ремня. хочется закричать и броситься в сторону дома, чтобы кто-нибудь заступился и вышвырнул учителя куда подальше. но тодороки с ужасом понимает, что он совсем один: дома он всегда неправ. ни одно его слово никогда не считалось правдой, а если он побежит рассказывать про то, что происходит, то ситуация явно вывернется наизнанку, станет только хуже. и конечно же отец узнает обо всем. вообще обо всем. тодороки отпихивает от себя мужчину, пытаясь выбраться, мысли совсем путаются, руки не слушаются, а ведь он умеет неплохо драться. его хватают за шлевку брюк, шото ударяется коленом и падает. холодные руки лезут под рубашку, царапая кожу. — не надо бояться, тодороки-кун, это ведь далеко не первый раз для тебя. шото пытается выбраться, скребя по полу ногтями, но все безуспешно, хочется просто закрыть глаза и заплакать, чтобы все это быстрее закончилось. костяшки пальцев натыкаются на что-то выпуклое — точно. вазоны с геранью, которые так бесят отца. шото елозит на месте и крепко цепляется за горшок. учитель поднимает голову на странный скрежещущий звук и с треском встречается с дном горшка. на лицо сыпется земля, а тело преподавателя подозрительно обмякает. шото выбирается из-под него и с опаской переворачивает на спину: по лбу стекает кровь. тодороки чувствует как перед глазами снова все начинает плыть, сердце заходится в бешеном ритме, мысли в голове не успевают сформировываться из хаотичного бреда в умозаключения. с ужасом тодороки смотрит на наручные часы: отец будет дома через час. первым делом привести себя в порядок: застегнуть брюки, стряхнуть землю с одежды и волос. затем учитель — тодороки взваливает его на себя и молится, чтобы никто не выглянул в окно, благо хоть темнеет рано. калитка на заднем дворе выходит в рощу, у тодороки нет времени уходить далеко в лес, он идет так быстро, как только может. останавливается у оврага и опускает тело: не лучший вариант, но сойдет. даже успевает накидать сверху опавших листьев. бегом домой, вынести осколки и цветок за забор, засыпать их листьями. землю из беседки приходится выметать руками. взъерошенный и весь мокрый тодороки забирает учебники со стола и проскальзывает в дом. в туалете его все-таки выворачивает наизнанку, прямо на заляпанные грязью бежевые брюки. немеющими руками бросает одежду в стирку, а сам забирается в ванну и, закрыв глаза, слушает удары своего сердца. спокойствие не длится долго, потому что приходит осознание, что-то ужасное заполняет легкие и дерет горло. шото опускает голову в воду и кричит, что есть сил, пытаясь избавиться от этого чувства в груди. тело колотит судорогой, будто он в ледяном озере, а не горячей ванной. это все похоже на кошмар, злую шутку, тодороки надеется проснуться, но у него не получается, дышать становится невыносимо. кто-то касается его плеча. — тодороки-сан? вы меня слышите? тодороки-сан? с вами все в порядке? шото открывает глаза, перед ним взволнованная горничная. — наоко? она кивает. — тодороки-сан, вы пропустили ужин, — она делает паузу. — и заснули в ванной. шото только сейчас понимает, что все еще сидит в воде, лицо болит от слез, а спина от напряжения. — готовился к тестам, устал, — тодороки улыбается. — завтра утром извинюсь перед отцом. горничная кивает и выходит из ванной. проснуться не получилось.

***

— ты мне не веришь. — а ты бы поверил, если бы я пришел к тебе и сказал, что убил какого–то мужика цветочным горшком? — бакуго все еще чувствует, как внутри медленно кипит раздражение. тодороки ничего не отвечает и смотрит на свои колени невидящим взглядом. — ты уверен, что прям убил его? — он был в крови. — но это не значит, что он умер. — думаю, если бы он был жив, то обязательно бы вернулся. я забрал его телефон. написал отцу и на его работу, что якобы заболел. — тодороки, ты меня пугаешь, — бакуго хмурится, по какой-то причине начиная верить в реальность происходящего. тот лишь кивает головой, обхватывая свои плечи. — во-первых, оденься. во-вторых, если он правда откинулся, то что ты будешь делать, когда его найдут? — не знаю. сяду в тюрьму? но отец не позволит. он все сделает, чтобы собственноручно издеваться. и на этот раз причин будет много. — у тебя совсем нет идей? тодороки обреченно поджимает губы и снова молчит. дело дрянь. — я хотел сбежать из дома, как закончу школу, копил деньги. теперь точно ничего не получится. если убегу прямо сейчас, а его найдут, то это точно конец. — можно подумать, если ты останешься, то все будет супер, — кацуки закатывает глаза. — там повсюду небось твои следы и отпечатки. — мне страшно, — тодороки утыкается в колени и скрючивается на диване, будто бы уменьшаясь в размерах. таким бакуго его еще никогда не видел. даже когда в пятом классе его избили трое семиклассников, он выглядел непобедимым. — ты проверял тело? — нет. я хотел, но не смог. — зассал, значит… — бакуго хмурится, осознавая нелепость последних дней. — пойдем вместе. — прямо сейчас? — тодороки удивленно смотрит на него. — нет, давай через недельку. конечно, прямо сейчас, тупица. вставай, — проходя мимо, бакуго легонько щелкает его по кончику носа.

***

кацуки выдает двумордому старый велосипед матери, а себе берет отцовский. цепи потихоньку начинают ржаветь, но так все равно быстрее, чем на вонючем автобусе, которого ждать сто лет. они катят с горки, взвивая за собой осенние ярко-рыжие листья. бакуго бы наслаждался процессом, если бы не осознание того, что обратно переть два велосипеда в горку. ну и, конечно, мысль про тело напрягала. тодороки странно себя вел, один выпад ножом чего стоил. значит, тому парню в переулке можно отсосать, а на кацуки надо бросаться с ножом, будто бы он лез к двумордому без его согласия. что-то тут нечисто. либо это все часть какого-то большого наеба, за который бакуго, клянется, подорвет тодороки на месте. либо он неудачно надавил на больное место (см. шантаж отцом). а может быть тодороки вообще полоумный, и столько лет общения с отцом наконец-то дали о себе знать. бакуго оборачивается: двумордый угрюмо крутит педали. они останавливаются за несколько домов до жилья тодороки и оставляют велосипеды на стоянке у магазина. — обойдем через соседские дома, там есть тропинка через лес. — то есть ты бросил его там, где ходят люди? — не совсем, но чисто теоретически они и туда могут пройти, конечно, — тодороки задумчиво теребит брелок на сумке. они идут по узкой тропе, шурша опавшими кленовыми листьями. с каждым шагом присутствие тодороки становится все более ощутимым, а особенно его напряженность. сначала он вжимается почти вплотную к плечу бакуго, потом резко начинает отставать. — я дальше не пойду. бакуго собирается огрызнуться, но в итоге просто недовольно цокает и вытаскивает из кармана фонарик. бакуго не трус, но лишний раз на такое смотреть не охота. двумордый загнано дышит где-то позади, а впереди виднеется тот самый овраг. кацуки подходит к краю, делает глубокий вдох и светит фонарем вниз — пусто. он даже спрыгивает вниз и топает ногами — наебали. тодороки ждет трепка, если это все одна большая шутка. вылезая, бакуго замечает, что земля у края осыпалась, будто кто-то вылезал отсюда до него. широкими шагами он направляется прямо к двумордому и светит ему фонарем в лицо. тот щурится от внезапного яркого света, закрывая глаза руками. — я не люблю шутки, тодороки, ты это знаешь. чужое дыхание снова учащается и кацуки видит, как бьется пульс на шее. — там никого нет. — что? — тодороки с ужасом распахивает глаза и цепляется за руку бакуго мертвой хваткой. — ты уверен? — конечно, уверен, мать твою. я там все облазил. либо ты меня наебал с самого начала, либо твой репетитор живучий. — он вернется. — разумеется, в этой канаве ведь так пиздато лежать. — ко мне домой он вернется. и все расскажет отцу. — а твоего старика не смутит, что у него проломлена башка? и что он вообще-то тебя домогался? тодороки качает головой и опускается на корточки. — отец не поверит, он никогда не верит моим словам. а про мои деньги он узнает. — а что он тебе сделает? — бакуго, если честно, не хотел спрашивать, потому что сам ненавидел, когда лезут в отношения семьи, но не успел остановиться. — изобьет, — фыркает тодороки. — отберет все деньги и запрет дома. последнее самое худшее, как ты можешь догадаться. бакуго не может догадаться. его мать частенько поднимала руку, и он это ненавидел сильнее всего, потому что действительно боялся матери в детстве и плакал от ее подзатыльников. но чтобы его заперли и что-то отобрали? кацуки всех бы подорвал на месте. но вспоминая габариты отца тодороки, он может предположить, что с ним сложно спорить. — он же не вернулся до сих пор? может, ему отшибло память или он боится, что ты уже рассказал про него предкам. — он знает, что у нас отношения не очень. отец же сам выбирает мне учителей, якобы самых лучших, компетентных. — хуево он выбирает. пойдем, сделаешь домашку, выпьешь чаю и ляжешь спать. а завтра станет лучше. он не вернется, я обещаю. тодороки мелко потряхивает, но бакуго уверенно подталкивает его вперед прямо до калитки. — насчет велосипеда… можешь пока себе оставить. вдруг понадобится. — ты обещаешь, что все будет хорошо? — конечно, я же, блять, нострадамус. нет, тодороки, на самом деле я не обещаю, что все будет хорошо, — бакуго по привычке кипятится. — запиши мой номер телефона. я не понимаю почему вообще вожусь тут с тобой, хотя ты мне должен. ладно, это подождет. вот мой номер, вот ключи от велика. бакуго резко разворачивается и, не дожидаясь ответа, уходит. в спину прилетает тихое «спасибо».

***

тодороки ничего не пишет. бакуго изредка поглядывает на него в школе, на перемене или у кулеров с водой. под здоровым глазом видно фиолетовые тени, вечно идеальная осанка немного сдает позиции. тем не менее, кацуки думает, что двумордый неплохо держится. если не знать, что с ним происходит, то и не догадаешься. в конце концов, всем он говорит, что готовится к экзаменам и просто немного устал. хуйня собачья. неделя проходит вполне спокойно, бакуго решает, что можно прогулять школу во вторник, раз мать уходит на целый день. все утро он катается на доске, читает дурацкие книжки, потом решает все-таки привести цепь на отцовском велосипеде в порядок, как обычно врубая тупое орево в колонках на полную мощность. отмывшись в душе, к ужину он разваливается на диване и решает, что пришло время дурацких фильмов. только заварив лапши, он слышит у входа странный грохот и стук в дверь. мать не могла так рано вернуться, с другой стороны, если она снова сорвалась, то ее могли притащить черт знает в каком состоянии. кацуки злится и распахивает дверь: на пороге тодороки шото собственной персоной, с велосипедом, штанина на правой коленке пыльная и лоснится — упал. — не помню, чтобы я тебя приглашал? — мы можем поговорить? — ну, — бакуго игнорирует его вопрос. — заходи, раз пришел. тодороки быстро скидывает свои не-такие-уж-и-белые кеды и проходит к дивану. — я его видел. — кого? — учителя. сегодня он был у моего дома. — ты уверен, что тебе не показалось? — кацуки хмурится, он не заказывал эту мелодраму. — абсолютно уверен. я не спутаю его ни с кем. он стоял недалеко от дома, ждал меня или отца. — он видел тебя? — не знаю, надеюсь, что нет. — если ты с таким же грохотом оттуда убегал, то у меня для тебя плохие новости. — что мне делать? — тодороки выглядит совсем потерянным. — слушай, — бакуго устало трет виски. — что ты от меня хочешь? ты втянул меня в свои драмы, вместо того, чтобы решить нашу с тобой проблему. то ты боялся, что прибил мужика, теперь тебе страшно, что он жив. тебе почти чертовых восемнадцать, а будто пять. трахаешься за деньги и даже не понимаешь, что это опасно. почему ты сразу не дал этому мудаку в глаз, как он к тебе полез? ты же умеешь драться. даже своему папаше не можешь сказать нет. повзрослей, двумордый, об тебя чудом все в школе не вытирают ноги. и это чудо — страх перед твоим папашей. скажи ему «нет», в конце концов. чего ты ждешь, пришел сюда, развел нюни. мне подтереть тебе сопли и состроить из себя фею-крестную? тодороки стоит посреди гостиной и испаряется. его прерывистое дыхание словно останавливается, единственное, что подтверждает нахождение души в теле — моргающие глаза. бакуго просто хотел спокойно поесть лапши. — ладно, это было прямо в лоб, признаю. но я не знаю, что тебе еще сказать. не стой столбом, иди поешь. тодороки будто бы оглох и продолжает стоять на месте, как изваяние. бакуго оборачивается: половинчатое лицо залито слезами. только этого, блять, не хватало. в этом доме запрещены слезы, сопли и прочая хуйня, какой бы всратой жизнь не была. все естество говорит: подойди и залепи пощечину, чтоб пришел в себя. тем не менее, руки почему-то ложатся двумордому на спину, и его мокрое лицо утыкается в ворот старой отцовской рубашки. тодороки дрожит еще некоторое время, но потом его дыхание постепенно выравнивается, а плечи обмякают. — лучше? — спрашивает бакуго, на этот раз беззлобно.