Open your eyes, my captain

Marilyn Manson — Sweet Dreams

🥀🥀🥀🥀🥀🥀🥀 Церемония проходила в огромном храме Посейдона. Его стены величественно возвышались на фоне остальных. Потолок был украшен звёздным небом из кристаллов. Статуя Посейдона стояла в центре, алтарь был возле неё. Когда Сонхва вошёл в зал, все уже присутствовали там. Его семья и друзья стояли слева, а пираты справа. На вид, он не дал бы им много лет. Они были юны и красивы, умели держать себя в руках, не смотрели враждебно, в глазах их было удивление и восхищение. Сонхва никогда не видел, чтобы на него, сирену, смотрели так, как эти пираты. Они улыбались искренне, нежно, без злобы и корысти. В тот момент он понял, что ошибался на счёт людей. Ни все они плохие или монстры, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Сонхва улыбнулся им вежливо. В этот момент, он был настолько прекрасен, что яркие звёзды меркнут по сравнению с его улыбкой. Пираты поклонились ему, проявляя уважение. Перед алтарем его уже ждал пират и пожирал взглядом бедную сирену. Сонхва негодовал внутри, к счастью, на лице это не отразилось. Он продолжил путь с высоко поднятой головой, ровной спиной и паникой внутри. Её никуда не денешь, особенно, если кто-то будет так смотреть. С одной стороны ему льстило, что человек оценил по достоинству его красоту. У сирен он был нестандартным. Его цвет хвоста отличался от их, глаза тоже. Сирены заманивали мужчин и убивали их. Редко кому повезло, чтобы из человека сделали сирену. Процесс болезненный, но, любовь сметает все преграды так-же, как и создаёт их. Пират протянул ему руку, Сонхва, замедлился на мгновение, но, всё-же протянул свою ладонь в ответ. Она была тёплой, грубоватой, в отличие от нежной, слегка прохладной ладони сирены. Они опустились на колени перед алтарем, чтобы произнести клятву, которую нельзя нарушить не при жизни, и даже после смерти. Сонхва был взволнован, слегка напуган, и, нервничал. <Хонджун заметил, что его хвостатик волновался и был не особо то и рад их браку. Сам он сначала принимал это как игру, которую можно закончить, когда она надоест. Вот, только, Сонхва нарушил правила и изменил ход игры, о которой не знал. Он безумно красив, притягателен, нежен и немного злопамятный. От этого только улыбаться хочется, по детски, искренне. Он переплел свою ладонь с Сонхва и поцеловал тыльную сторону нежной ладони. -Не переживай, хвостатик, это только начало. Сонхва покраснел, как рак, от смущения и злости. Сам Хонджун улыбался, как ни в чём не бывало. Шаман встал напротив них, произнося клятву на языке сирен, потом переходя на человеческий язык. Он дал им кольца, которые привёз Хонджун в качестве подарка и самой церемонии. — Я, именуемый Аглаофа по рождению, назвавшийся Сонхва по преданию, из рода сирен с рождения, наполовину человек по преданию, соглашаюсь добровольно скрепить с тобой узы брака. Обещаю, что не брошу тебя, не оставлю, когда ты будешь нуждаться во мне или в моём совете, и, буду с тобой не только в этой жизни, но, и после смерти. Сонхва слова дались сложно, он заикался, в голосе была небольшая дрожь, но, он справился. Взяв кольцо цвета морских глубин, он одел его на безымянный палец правой руки Хонджуна, посмотрел ему в глаза. — Я, король пиратов, по рождению и по преданию, именуемый как Ким Хонджун, соглашаюсь добровольно скрепить с тобой узы брака. Клянусь, что не брошу тебя, не причиню вред, буду рядом, когда буду нужен тебе. Ни в этой жизни, ни в следующей, не отпущу тебя. Ни люди, ни сирены, ни смерть не сможет нас разлучить. Хонджун одел кольцо цвета крови, его любимый цвет, на палец Сонхва. Теперь то он никуда не денется. Притянув к себе сирену, пират впился в его сочные губы поцелуем. Губы Сонхва такие мягкие, пухлые и чертовски вкусные. Напоследок, Хонджун укусил нижнюю губу своего супруга, отпустив его. Сонхва такой восхитительный, когда смущается. Они дали клятву, закончили церемонию, точнее, для Сонхва и Хонджуна она закончилась, а пираты и сирены продолжали праздновать. Шаман отвёл их в дальнюю комнату, украшенную картинами богов, чудищ, героев. Пол и стены были сделаны из мрамора, гобелены царей стояли вдоль коридора, огонь освещал путь в темноте. В комнате стояла большая кровать из дерева, постель была в красных тонах, словно вино, из окон проскальзывал лунный свет. Всё было готово к ночи. Шаман поклонился им и ушёл, закрыв дверь. Отступать было поздно. Все двери закрыты на прочные замки, оставляя его на растерзание Хонджуну. Он чувствует. Чувствует этот жадный, развратный взгляд спиной. Повернуться не хватает смелости. Сонхва боится утонуть в чужих глазах. Поддаться соблазну, отдать всего себя и разочароваться. Он чувствует горячее дыхание на шее, а у самого ком в горле. Он не знает, что ему делать. Такого в его жизни ещё не было — Не бойся, хвостатик, я не буду груб с тобой. Просто расслабься и доверься мне. Хонджун повернул подбородок Сонхва одной рукой, крепче обнимая за талию другой. У его супруга глаза яркие, фиолетовые с блеском в них, такие чарующие и красивые. Он будет глупцом, если отпустит его. -Не…не называй меня так, — Сонхва подался ближе к раздражающему капитану, глядя в глаза, — не называй меня хвостатикам. Иначе я откушу то, что тебе дорого и детей у нас не будет, супруг мой. Сонхва развернулся к Хонджуну всем телом, обнимая за шею своего пирата, нежно целуя его в губы. Этот поцелуй отличался от двух предыдущих своей нежностью и участием Сонхва. Хонджун усмехался в поцелуй, обнимая крепко сирену и подтолкнул к кровати. Терять больше времени он не намерен. Уложив Сонхва на кровать, он придавил его своим телом, продолжая целовать, покусывая нижнюю губу, проводил по ней языком, проникая в рот, к языку Сонхва. Хонджун чуть с ума не сошёл. Его малыш не только внешне вкусный, но, и его язык был слаще любых ягод. Он отвечал ему неумело, привлекая своей неопытностью капитана. С лёгким причмокиванием Хонджун отстранился, смотря на возбужденного Сонхва, такого невинного и вкусного. В штанах становилось теснее, жарко и невыносимо. Он снял все украшения с Сонхва, целуя щёки, лоб, губы, кусал мочку уха, зализывая её. Провёл языком по шее, кусая кожу до синяков, облизывал, посасывал её, опять кусал, оставляя метки. Сонхва откинул голову назад, предоставляя больше доступа к ней. Он закусывал губы, чтобы не застонать на всю комнату. Ему было так приятно и хорошо, как никогда раньше. Поцелуи-укусы спускались ещё ниже и жарче. Хонджун сорвал с себя чёрную рубашку и бросил в сторону. Такого Сонхва видит только он. Он принадлежит ему одному и никому больше. Только его Хва. Его хвостатик. Его малыш. Потянувшись к платью, Хонджун стянул его с плеч Хва, спуская до талии. Он сглотнул вязкую слюну, раздвигая ноги Сонхва, притянул к себе настолько близко, что между ними не осталось свободного места. Тело его малыша настолько прекрасное и мягкое, никакие боги с ним не сравнятся. Ему чертовски повезло с сиреной. Сонхва открыл влажные глаза, чувствуя, как в груди наполняется жар, он вскрикнул. Зубы Хонджуна вцепились в его грудь, как голодные пираньи. Он облизывал и кусал соски Сонхва, гладил талию и бедра, прижимал стройные ноги к своей талии, наслаждался возбужденным Хва. Сонхва стонал своим сладким голосом, громко и не сдерживаясь, выгибался на встречу Хонджуну, притягивал его ближе, обнимал, наслаждался тесным контактом. — Д…Джуни, я…я хочу тебя, — возбужденным голосом прошептал он, — пожалуйста, Хонджун…я согласен. Это был первый раз, когда Сонхва назвал его по имени. Нет. Не так. Когда он назвал его ласкательным именем. Ему чертовски понравилось, как его имя звучит из уст Сонхва. Его возбуждало то, как он произносил его имя. — Хорошо, малыш, но при одном условии, — собственный голос охрип от возбуждения, — ты будешь называть меня по имени всегда. Я хочу услышать, как ты стонешь, как произносишь моё имя, когда будешь на грани. Ты согласен? Сонхва закусил губу и кивнул. Но, Хонджуна это не устроило. Он держал одной рукой руки Сонхва, а второй завязывал их верёвкой. — Я спрашиваю ещё раз, ты согласен? Тон Хонджуна стал требовательным и настойчивым. У Сонхва мурашки пошли по телу от этого голоса. — Я согласен… Хонджун. Хонджун был более, чем удовлетворён ответом Сонхва. Он слегка отстранился, чтобы расстегнуть штаны и выпустить возбужденный орган. Он знал, что растягивать сирен не нужно, у них анатомия тела совсем другая, даже если и находились в человеческом теле. Хонджун раздвинул ноги Хва чуть шире, чтобы ему не было больно, одну руку поставил на поясницу, второй рукой держал бедро. Найдя нужное место, Хонджун вошёл в него с одного толчка во всю длину. Крик Сонхва раздался по всей комнате. Он выгнулся дугой настолько, что все его позвонки хрустнули. Слёзы текли по его лицу без остановки. Он лишился своей девственности, но, никто не сказал, что это больно. Очень больно. Хонджун наклонился к нему, нежно целуя губы, поглаживая поясницу, притянул к себе своего малыша. — Хва, малыш, прости меня, — Хонджун прошептал ему в губы, — боль должна скоро пройти. Глаза Сонхва так преданно и доверчиво смотрели на него, что сердце его екнуло от такой картины. Он развязал руки своего малыша, поцеловал каждую руку, каждый палец. Он такой изящный и хрупкий. Сонхва обнял его крепко, прижимаясь, как котёнок. — Я…готов. Ты можешь продолжать. Сонхва не хотел, чтобы ему было больно, но по другому никак. Хонджун слегка толкнул в него, стараясь не торопиться, но, видят боги, это было безумно трудно. Спустя пару толчков, он услышал стон Хва. Он закусывал губы, тесно прижимаясь к Хонджуну, сжимал его внутри себя, выгибался. Хонджун больше не мог ждать. Он толкнулся глубже и резче в Хва, выбивая самые сладкие стоны из него. Его голос был произведением искусства, он наслаждался им, стало так хорошо рядом с Сонхва, будто они знакомы с ним давно, будто они всегда были вместе, не расставаясь. И сейчас, когда возбужденный Хва в его руках, плачет от наслаждения, которое Хонджун дарит только ему, стонет только для него, существует только для него. — — Ааах, Джуни, я скоро…скоро…мгхм, — Сонхва ответил с жадностью на поцелуй своего, уже, мужа, двигался навстречу в такт и наслаждался сладкой пыткой. — Кончи для меня, малыш. Только для меня одного. Хочу целовать тебя, обнимать, трахать только тебя, любить только тебя. Быть только с тобой. Ты мой. Только мой. Хва. Мой Хва. Хонджун произносил эти слова, как заклинания. Рычал, целовал, кусал Сонхва, обнимал до хруста в костях и болях в мышцах. Сонхва в ответ царапал его плечи, шею, спину, стонал его имя громко, тянул за волосы к себе ближе для поцелуя, сгорал в его руках. Сделав последний толчок, Хонджун излился в Сонхва, заглушая громкий стон поцелуем, сплетая пальцы Сонхва с своими. Их тела были горячими, потными, в воздухе витал запах секса и чего-то неуловимого. Сонхва отстранился от Хонджуна, вдыхая свежий воздух. Он лишился девственности. И это было чудесно. Его губы тронула мягкая улыбка. Он счастлив. Хонджун вышел из него, лёг рядом, притянув к себе за талию. Теперь Сонхва знает, что им суждено быть вместе. — — Джуни, я хотел сказать, — его голос отдавал мягкой хрипотцой из-за стонов, — не знаю, уместно это будет или нет. Но я люблю тебя. Он закрыл глаза, чувствуя себя дураком. Они же не знают друг друга хорошо. Он всё испортил. — Я тоже люблю тебя, Хва. Такое ощущение, что очень давно и сильно. Не стесняйся своих чувств никогда. Если ты хочешь говорить о чем-то, просто говори. Я всегда тебя выслушаю. Тем более, я слышал, что сирены после первого раза беременеют. Это правда? Сонхва хотел его ударить чем нибудь. — Кто в такой момент спрашивает об этом? Хонджун смотрел на него так, как будто сказал то, что в норме вещей. — Малыш, будешь жить со мной и не так заговоришь. Я, ведь, прав, да? — Почти. После, э, ночи проведенной с избранником, сирены могут забеременеть быстрее, чем люди. Нам хватает три месяца, как людям нужно девять месяцев. Вот. Сонхва понял, что Хонджун в него кончил, а это значит, что уже скоро будут появляться симптомы беременности. Хонджун будет разузнать, что у него будет ребёнок. Завтра их ждёт путь и Сонхва он заберёт с собой. Хонджун накрыл их, притянул Хва ближе и заснул без тревог. Седьмой месяц, седьмое число — день спасение людей и сирен. День тех, кто влюбился, несмотря на разные миры и характеры. Они стали тем, кем должны были. Жертва Телксиопии не пала даром, она наблюдала за будущим поколением и могла успокоиться. Смерть была не напрасной.