Тессеры

      — Заходи, — улыбнулся Гилтиас знакомому стуку, и в кабинет просочился Рейстлин, сразу же деловито запирая за собой и выключая верхний свет.       — Напомни, что у тебя по расписанию сейчас? — поинтересовался доктор, включая настольную лампу и теплопушку, направленную на кушетку.       — Арт-терапия. Отмени ты мне её наконец, а?       — И лишить тебя удовольствия прогуливать?       — А ты хорош, — хмыкнул довольно пациент и поставил между ними трёхногую табуретку тёмного дерева с широким круглым сиденьем. — Чайник получилось раздобыть?       — Только маленький, — Гилтиас любовался нахальным самоуправством Маджере — тот из шкафа доставал коробочки и мешочки, явно припрятанные на будущее заранее, и скорее всего — ночью, когда хозяин кабинета видел пятый сон.       — Подойдёт, кружки тоже маленькие.       Они тоже показались из шкафа — невысокие и неровные, будто на пресловутой арт-терапии слепленные. На коричневато-бордовых боках танцевал осенний орнамент. Рейстлин скинул кеды, устроился на кушетке напротив табуретки с разложенными богатствами, и Гил поднялся за пледом, набросил ему на плечи. Соприкоснулись кончики пальцев, на миг встретились взгляды — и сердце забилось быстрее, встрепенувшимся пульсом радостно и встревоженно зазвенел момент.       Придвинув стул поближе к месту священнодействия, доктор украдкой залюбовался пациентом, похожим под укрытием тёмно-рыжего пледа на хитрого тощего лиса, распушившегося для тепла. Тот тем временем тасовал свои сокровища, перебирал и переставлял тонкими пальцами раскрытые невысокие баночки, двигал коробочки, бережно хрустел бумажными узкими пакетиками, принюхался к одному — и чихнул в сторону.       — Будь здоров.       Маджере ехидно улыбнулся:       — Только другим пациентам тут такого не говори, ладно?       — Да ну тебя, — с удовольствием отмахнулся Гил. — Ты какую-то особую смесь составляешь? Что это?       — Розовый перец. Особую. Для нас с тобой. Для сегодняшнего дня.       — А это?       — Шиповник. Осторожней с мятой, сухие листья очень хрупкие.       Часть таких листьев он же пальцами превратил в совершенную труху, часть положил в чашки очень осторожно, целиком — смесь стала похожа на сухую поляну: густо-зелёная, с вкраплениями оранжевого и коричнево-красного, с причудливыми ягодками специй.       — Чайник-то включи...       — А. Да. Чайник.       Воде дали вскипеть в уютном молчании.       — Где ты всё это хранил раньше?       — То там, то тут, — Рейстлин пожал рыжими плечами, покрутил чашки, чтобы заварка скорей подружилась с кипятком. — Что-то на чердаке, что-то в кладовой, что-то — на кухне... Можно будет у тебя оставить, чтобы не собирать потом заново?       Гил представил череду осенних дней сквозь призму чаепитий — ароматный парок и уютный беспорядок, изящные запястья над чашками, приятная горечь послевкусия, — и зажмурился на секунду.       — Нужно. Хочешь, куплю термос? Сможем и в лес с собой брать...       — И пить по очереди, — пациент поболтал деревянной ложкой в чае, улыбнулся, опустив глаза.       — Два?       — Не вздумай. Один. Я и мёд нашёл, но он ещё прошлого главврача, наверное, помнит...       — Давай. Мёд не портится.       Совсем уж крошечная баночка отливала тёплым коричневым, как бочки каштанов, усыпавших двор Последнего приюта совсем недавно, содержимое тянулось как сонный тихий час.       Рейстлин посмотрел на доктора со сдерживаемой улыбкой.       — Что?       — Ничего. Иди сюда, — он подвинулся на кушетке, и Гил невольно улыбнулся тоже — предлог, что ли, придумывал, чтобы позвать, да бросил?       — У тебя мёд... — пациент заправил ему за ухо прядь волос. От горячих пальцев пахло травами.       — Где?..       Это был далеко не первый поцелуй, но — трепетный, наполненный эмоциями куда сильнее, чем первые.       — Уже нигде.       Гил потянулся к нему снова.       — Чай остынет, — шепнул Рейстлин, накрывая плечи доктора своим пледом, смыкая в объятии руки.       — Наверняка, — согласился в тон Гилтиас и поцеловал снова.