Тессеры

      Обнаруживать в себе новые потребности — мучительно. Я знал это и раньше, разумеется, этому магия меня научила, что уж, я практически сдал на отлично экзамен по этой дисциплине. Но потребности, которые диктовала она, всегда зависели только от меня, теперь же...       Нет, люди, в сущности, довольно просто устроены. У каждого есть слабые и сильные стороны, для того, чтобы узнать кого-то, довольно лишь внимательно смотреть и слушать, иногда направлять чужой поток сознания, дать им расслабиться в твоём обществе или, наоборот, напрячься — для каждого один и тот же, в сущности, способ, лишь немного меняющийся... После каждая крупица полученной информации может сыграть в умелых руках. Какая только дурь и дичь мне не пригождалась, вспомнить смешно!       Это сложнее, когда имеешь дело с коллективом, но здесь, в Приюте, и с этим нет ни малейших трудностей. Штат — тот же организм, его процессы сложнее, чем психика одного человека, но столь же предсказуемы. Надави на одного, зная, что он пожалуется второму, третий предпримет меры, и всё домино по цепочке упадёт однажды к твоим ногам, если ты верно выстроил траекторию и правильно уронил первую костяшку. Развлечение для тех, кому очень скучно и я, конечно, злоупотреблял подобными вещами в прошлом...       И всё же никогда и ни от кого мне по-настоящему — как сейчас! — ничего не требовалось. Скука, выгода, что-то материальное — со временем всё потускнело, перестал доставлять удовольствие и сам процесс, и однажды Приют почти перестал следовать за ниточками, привязанными к моим пальцам. Что за прок от этих нелепых манипуляций, сколько бы не тешил я своё самолюбие, я сам себя запер здесь и все эти игры — по большому счёту, игры с самим собой. Жалкие игры.       Впрочем, даже не утрать я интереса и навыков, сомневаюсь, что нынешняя потребность могла быть удовлетворена подобным образом.       Что-то в тебе есть... Как слой водозащитного спрея на пальто профессора. И все мои приёмы не оставили бы на тебе и следа. Не сомневаюсь, что ты смог бы стать той костяшкой, которая поломала бы мне всю картину. Но мы этого не узнаем...       Потому что я не хочу видеть тебя костяшкой. Ты моя цель, потребность, необходимость — что угодно, но не одно из средств.       И я не знаю, как подступиться к тебе.       Я ёрничаю и тянусь ближе. Интригую и прихожу в ужас от мысли, что это сработает. Прошу о прогулках и весь тихий час трачу на что-то вовсе неважное, будто не стучит у меня в висках каждую секунду безжалостное время, напоминая, что я сам отмерил его себе слишком мало.       А иногда мне кажется, что всё это совершенно неважно. Я поразительно расфокусирован, когда ты рядом, бестолков, и это смешит и раздражает; и тогда кажется, что нет никакой потребности, или что она — совершенно другая.       Ладно, не спорю, быть ближе к тебе мне тоже хочется. Хочется оказаться за пределами формулы, где ты — врач, а я всего лишь один из твоих пациентов. Хочется, чтобы ты посмотрел на меня какими-то другими глазами — и чёрт с ней, с магией.       Иногда мне кажется, что это будет даже проще. Что я читаю в твоих улыбках больше, чем ты стремишься показать, что мы опаздываем с прогулок не только из-за моего нежелания возвращаться, но и из-за твоего, что прикосновений, пусть естественных, случайных и невинных, между нами куда больше, чем до́лжно.       И всё же... Больше, чем коснуться твоих пальцев, больше, чем оглушить тебя признанием, которого ты не ждёшь, а я никак не могу сформулировать, больше чем удивлять тебя, я хочу только одного.       Услышать одну-единственную фразу. Нет, не ту заезженную из трёх слов, хотя чёрт возьми, будто та не сделала бы меня счастливым?! «Я тебе верю». Услышать, и поверить и самому — в неё. В тебя-то я верю с первого взгляда.