Тессеры

      «Последний приют» был очень непростой больницей. Хотя бы потому, что её специалисты слыхом о ней не слыхивали до того, как сюда попадали, а устраивались лишь по личному приглашению главврача... А после и не думали уходить. В кадрах и их нуждах новая начальница разбиралась превосходно, предлагая высокую оплату, комфортабельное жильё (прямо на территории или в коттеджном посёлке неподалёку), интересную работу, и... Магию.       Исследования этого феномена, слишком часто приносящего с собой и душевное нездоровье, велись скрытно от медицинского сообщества, и понятно, почему. Непонятно было скорее, на чьи средства, в таком случае, «Приют» не просто существовал, но и обустроен и оборудован был по последнему слову техники.       Гилтиас работал здесь уже два года, и жил этой работой, будто забыв обо всём окружающем мире. До знакомства с главврачом он и не подозревал о своём таланте, а та — увидела, поняла, — сразу! Остальное было делом техники. Гилу потребовался один разговор и одна демонстрация для того, чтобы он собрал вещи и переехал на другой конец страны, оборвал постепенно все связи... Работа (и учёба, идущая параллельно) стала больше, чем жизнью.       Пациенты тут были непростые, что верно, то верно, но тем было интереснее. А месяц назад больница и вовсе едва не праздновала, выцарапав из обычной психушки фигуру загадочную и долгожданную. Главврач о моменте начала настоящей работы с ним грезила: встретившись несколько раз в другом заведении, успела снять фантастические данные и предвкушала немало открытий. Своей уверенностью и увлечённостью, как и во многих других случаях, она умело заражала и подчинённых.       Беда была в том, что сам пациент искренне считал магию проявлением своей психической болезни и только. И сам не хотел никуда переводиться, и родственники добро из-за этого не давали... Но вот удалось подкупить кого-то и, наконец, свершилось — перевод для родственников был больше не вопросом их решения, обоснован был медицинскими показаниями.. И не кто-то, а именно Гил стал здесь его врачом! Ох и завидовали ему... Поначалу. Многообещающий пациент в обычной больничной жизни, оказался стервецом и занозой в заднице. Но Гил не терял надежды, видя в глухой обороне того лишь последствия длительной болезни и вынужденного заключения, в остром языке — уязвимость, в серо-голубых глазах — бездну тайн.       Он как раз продумывал на планёрке запасные сценарии на возможные фокусы Рейстлина — сразу после должна была начаться его терапия, которую тот ненавидел от всей души и артистично саботировал, как вдруг...       — Что вы сказали? — переспросил доктор, думая, что ослышался.       — У вас сегодня эксперимент «Охота на лис» в третьей лаборатории, в одиннадцать. Протоколы вы знаете...       — С кем?!       Главврач удивилась.       — А вы кого, доктор, ведёте? С Маджере, разумеется.       — Он же не готов совершенно, — Гил ещё верил в какую-то ошибку. — Всё время настороже до сих пор.       — Стандартное время на подготовку у вас было, разве нет?       — Да вы же сами говорили, что он особый случай!       — Разумеется. Потому что мы многого от него ожидаем, Гилтиас. Не потому что он заслужил чем-то особое отношение.       — Я не буду этого делать.       — Будете, конечно. Это ваша работа. Жаль, что вы не успели в достаточной мере его подготовить, но... У нас ведь не санаторий.       — Мы запорем эксперимент, и весь этот месяц, что я его готовил, пойдёт псу под хвост, не тот случай, чтобы соблюдать формальности!       — А консервативные методы не работали с ним годами. Гилтиас, возьмите себя в руки и подумайте вот о чём — он и сам ждёт чего-то. Как любой пациент. Исцеления, светлой полосы, быть может — что, если вы осторожничаете не просто впустую, а во вред? Мы ведь пришли к выводу, что у него нет обычных психических заболеваний? Не лучше ли будет для всех быстрее выяснить, что у него, всё-таки, есть?       Спор окончился ничем. Гилтиас, даже отводя Маджере в лабораторию, ещё метался от негодования до любопытства, то отчаянно не соглашаясь с начальницей, то признавая её правоту.       — Могу инсценировать припадок. А ты ещё подумаешь, — напряжённый Рейстлин, разумеется, понимал, что происходит что-то из ряда вон, но что так легко было увидеть его сомнения, Гилтиаса разозлило.       — Не смей ничего инсценировать. Эксперимент вообще безопасен, чёрт! — теперь злости стало ещё больше. На себя. Ещё на пациентов срываться не хватало! В конце концов, ну что может случиться? Доверия он не потеряет — нет его и так, и не будет никогда такими темпами. Лаборатория защищена надёжно, и испытуемого тоже защищает! Отчего вообще эти метания?!       — Тогда соберись, — сочувствия в голосе не было ни на грош, как и страха, одна копящаяся злость.       Гилтиас сжал зубы и завёл пациента в нужное помещение — лабораторию, похожую на изолятор и представляющую собой, по сути, часть исследовательской секции. Во втором отсеке стояло оборудование, располагался пульт и мониторы, изображение на которые передавалось из камер «изолятора».       — Послушай, это безопасно. Ты будешь просто сидеть, а я... Скажем так, включу передатчик, который транслирует определённые волны. И всё. Обещаю. Если что, просто скажи. Я буду наблюдать за тобой всё время и сразу всё остановлю.       Рейстлин только фыркнул в закрывающуюся дверь.       Гил устроился за пультом, проверил по инструкции всё оборудование и тоскливо посмотрел на экран перед собой. Впервые, должно быть, он был недоволен тем, что здесь делал... Оживился только когда включил генератор пси-поля и самописцы побежали регистрировать побочное излучение, создаваемое уже самим Рейстлином. В самом деле... Самое простое ведь исследование. И чего всполошился? А какие данные! Доктор, присвистнув, углубился в показания приборов (тех, с которыми уже разобрался — на необычную технику «Приют» был богат), и наконец поверил во все ожидания начальницы... Вся активность исчезла резко. Гил с недоумением посмотрел на экран, на включённый генератор — ничего не изменилось. Коротко моргнул свет...       Он всегда был уверен, что нечто ужасное, если и может произойти в этих стенах, то непременно будет сопровождаться какими-то спецэффектами, и уж точно предоставится шанс остановить всё вовремя, не допустить чего-то непоправимого. Но всё случилось тихо, почти незаметно: лёгкий всплеск энергии, перепад напряжения в сети... Секунду назад камера исправно передавала на монитор изображение сидящего Рейстлина — а теперь больше нет.       Гилтиас вскочил, опрокинув кресло.       Первое, что бросилось в глаза, когда открылась дверь — каштановые волосы на белом полу, но когда доктор оказался рядом с пациентом, те уже были сизыми, а от легкой волны на них осталось лишь воспоминания. Куда больше испугал цвет кожи — металлически-жёлтый. Мало того, она ещё и горела, будто у пациента резко поднялась температура!       И всё же о самом худшем Гилтиас узнал только на следующее утро. Маджере пришёл в себя, но доктор, услышав оставшееся, малодушно подумал, что лучше бы не приходил — очнулся тот слепым. Что произошло, всё ещё было непонятно, а значит, — что хуже всего! — поделать было нечего. Единственное, чего хотелось Гилтиасу: вернуть время назад и никогда, ни под каким предлогом больше не экспериментировать никакими способами ни с Маджере, ни с кем-то другим, но это было не под силу даже магии.       — Это я. Гилтиас, — ещё он хотел бы никогда не смотреть в эти ужасные жёлтые глаза с бесполезным двойным зрачком, не следить с болезненным любопытством, как рефлекторно пациент поводит головой, целясь в него полными злости словами.       — Электроды прицепить пришёл?       — Слушай, в коридоре ждёт невролог. И вообще консилиум почти собирался. Ты наверняка сможешь ещё видеть.       — Я и до вчерашнего дня прекрасно это делал! Пока тебе не приспичило орудовать в моих мозгах без скальпеля и метафор!       И ведь чистая правда. Из палаты Гилтиас вышел на ватных ногах.       Так начинался ад.       Из-под ног ушла твёрдая казалось бы, почва — доктор не понимал больше, что делает и для чего, одновременно и не верил в свою вину, и терзался ею; бесконечные этические вопросы разбавлялись вопросами практическими, и ни одного ответа не появлялось.       Коллеги участия проявляли мало: на вид он вполне держал себя в руках, режима нарушать и делать глупости не стал, работы не оставил... И каким-то чудом терпел Рейстлина, с наслаждением вымещающего на нём всю глубину уже своего ада. Тот, впрочем, не только на нём срывался: множеству узких специалистов, призванным в помощь Гилтиасу, доставалось тоже. Сдерживаться пациент даже не пытался, мог и швырнуть от души тем, что под руку попало. Доктор должен был работать и с этим, но толку пока было на грош.       Вынужденное безделье поддерживало в пациенте бессильное бешенство. Гилтиас надеялся, что со временем станет лучше. Как-то принёс плеер с аудиокнигами, но добился только того, что теперь Маджере бесился и от того, как медленно читают дикторы. С трудом найденные доктором первые книги для слепых вряд ли подходили тематикой, но всё, что он смог достать, Маджере проглотил так жадно, будто всю жизнь ждал возможности научиться читать пальцами.       Гилтиас терпеливо поливал растения Рейстлина, те неумолимо желтели и умирали. Часами говорил с ним и с остальными его врачами, но те, хоть и обнадёживали, помогали мало, а сам пациент от этих разговоров вряд ли чувствовал себя лучше: не принимал случившегося, прятался в диалогах, отрицая самого себя и выбирая абстрактные темы, будто не позволяя Гилтиасу приблизиться к больному.       — Достань мне повязку на глаза.       — Нельзя, ты же знаешь. Зрение не вернётся, если ты попытается отказаться от него. Пока есть ещё надежда, что мозг адаптируется и хотя бы частично компенсирует...       Гил ждал, что тот огрызнётся в ответ, замолчит сердито или фыркнет, но Рейстлин, хоть и перебил, сказал ровно:       — Слышать больше не могу, как ты вздрагиваешь, когда смотришь на меня. Полагаю, дело в глазах.       Наверное, именно с этого момента доктор начал саботировать собственную работу. Повязку, разумеется, не одобрили, но Гил понял, что плевать хотел на чьи-то одобрения, и когда первую забрал кто-то из команды, с разных сторон обследующей сатанеющего от процедур Рейстлина, просто принёс вторую. А когда нашёл того курящим на чердаке, не только не отвёл обратно к бегающим в панике от потери объекта исследований коллегам, но и сам присел на пыльный подоконник.       — Не пялься, — Маджере недовольно подвинулся.       — Я пытаюсь привыкнуть, — честно признался доктор. — Как ты дошёл сюда?       Тот фыркнул:       — Очень медленно. Чудо, что не попался никому. Обратно потащишь?       «Тащить» его куда-то было удовольствием смутным, совести и стыда у него не было, и какое направление изберёт его фантазия, устраивая очередную безобразную сцену, предугадать было сложно, только ясно было — в курсе будет вся больница, а краснеть придётся доктору. Но Гилтиас хотел сказать не это.       — Мой кабинет ближе.       — И?       — Если тебе нужно место, чтобы покурить...       — Мне нужны ощущения, способные заменить зрение. Курение не работает, — холодно признался Рейстлин. — А если действительно хочешь сделать для меня что-нибудь — уйди.       Гилтиас проглотил всё, что хотел ещё сказать, разом.       И не открыл рта, только посмотрел вопросительно, когда пациент однажды скользнул в его кабинет: стремительно приоткрылась дверь, закрылась обратно, а Маджере уже устраивался под подоконником, у батареи.       — Ты сам предложил! А теперь отвернись и сделай вид, что меня нет.       Его, конечно, уже искали.       Эпизод повторялся несколько раз. Обычно Гилтиас терпеливо давал пациенту выдохнуть, и только, но сегодня невольно то и дело краем глаза косился. Тот водил рукой по очередной книге со шрифтом Брайля — не слишком ловко, но достаточно быстро.       — Прекрати пялиться.       — Знаешь, мне запретили перед тобой извиняться.       Рейстлин покачал головой и закрыл книгу. Из-за повязки, которую он натянул уже в кабинете, лицо казалось непроницаемым.       — Мне не нужны твои извинения. Только чтобы всё стало как раньше.       «Даже считать себя обычным психом было лучше», — краем сознания зафиксировал доктор, а сам из кресла пересел на пол.       — Ты игнорируешь то, что сам можешь делать для своего лечения. Массаж, физио, даже мои занятия...       — Как должна помочь болтовня? Лепка из... чего там?       — Понятия не имею, это не моё.       — Неважно! Гилтиас, как должен вернуть зрение массаж? Объясни мне, потому что физиотерапевт не смог.       Ещё бы он смог. На Маджере теперь, кажется, отрабатывали вообще всё, что только могли придумать. Отчасти лишь потому что это давало возможность наблюдать его... И неизменно разочаровываться. Потому что со стороны магии он не давал ни малейшей информации. Доктор всерьёз уже подозревал, что это не случайность, но это было сейчас до смешного вторично.       И лгать он не стал.       — Мне кажется, никак. Лишь по большому счёту может способствовать снятию напряжения, восполнять нужду в ощущениях. Дай руку.       — Я не для этого прихожу.       — Хочешь ты того или нет, я всё ещё твой врач. Я иду у тебя на поводу и не достаю исследованиями, хотя мне уже мозг выели за это. Я просто хочу показать. Может, помочь хоть чем-то. Дай руку.       Нехотя пациент протянул левую руку ладонью вверх. Гилтиас, знающий только основы, неуверенно начал. Сбивал с толку теперь уже невеликий, но всё же несомненный жар кожи, молчание Рейстлина, но монотонность действий затягивала — старающийся действовать деликатно доктор увлёкся, и Маджере не протестовал ни когда тот разминал ладони, ни когда импровизировал с пальцами (надо ли было с ними что-то вообще делать, он не помнил). Когда потребовалось, пациент молча протянул вторую руку.       — Так в этом, может быть, всё-таки есть смысл? — мягко поинтересовался Гил.       — Совершенно не тот, что ты думаешь.       Чёрт знает, что он подразумевал, но хоть терпеливее с этого дня стал. И даже поддаваться необязательным процедурам стал тоже, правда, исключительно Гилу — коллеги ворчали, ёрничали, откровенно жаловались на планёрках главврачу, но та не давила, и доктор был ей благодарен за то, что хоть сейчас давала возможность укрепить связь и наладить взаимопонимание.       А однажды...       Рейстлин привычно поднял руку с повязкой на уровень глаз, едва Гилтиас вошёл, но не надел.       — Что это?       — Что? — Гил замер, и пациент поднялся с койки, уверенно подошёл... И прикоснулся к переднему карману халата, в котором истерически моргал вспышкой поставленный на беззвучный режим телефон.       — Ты это увидел?! — Гилтиас торопливо сбросил звонок и включил фонарик. — А сейчас?       Пациент кивнул. Доктор торопливо шагнул к двери.       — Куда ты?       — Позвать... кого там? Невролога и офтальмолога для начала, и...       — Подожди, — голос стал глуше, Гилтиас замолчал на полуслове и торопливо вернулся, подумав, что пациенту стало плохо, но тот стоял на ногах крепко. Только лбом вдруг прислонился к докторскому плечу, наклонив голову и равно вздохнул. И повторил просьбу ещё раз.       — Ладно, — растерянно от неуместного жеста и отчего-то продравшего загривок холодка шепнул Гилтиас.       Разговор, произошедший после, был долгим, и раздвинул границы докторского «ладно» невероятно — остальные врачи ничего не узнали. Отчего-то даже не неприятно было хранить эту тайну от коллег. И волнительно наблюдать, как увеличивается прогресс.       Только однажды всё опять пошло наперекосяк.       — Со мной что-то не так, — Маджере был убийственно спокоен, но торопливо бьющаяся венка на виске выдавала.       Гилтиас торопливо закрыл дверь палаты на щеколду (ту однажды устало разрешила главврач, и как ни парадоксально, доктор пользовался ею куда чаще, чем пациент, непонятно для чего раньше выпрашивавший). Говорить дальше Рейстлин не собирался, похоже, и Гил сел рядом, терпеливо переспросил, что случилось — словно повторял какой-то ритуал; пациент доверял ему, но с отчётливым скрипом, доктор не раз до боли прикусывал язык, чтобы не обвинить его в этом, отпугнув снова на прежнее расстояние.       — Зрение. Я словно... — Рейстлин поднял глаза и замолчал, будто забыв, что говорил, и вместо этого протянул руку к лицу доктора, шёпотом спросил:       — Можно?       Дезориентированный Гил молча кивнул. Первых прикосновений он не почувствовал, но у пациента изумлённо расширились зрачки и в следующий раз скулы он коснулся горячими пальцами уже ощутимо. Смотреть в его глаза было совершенно невыносимо, и Гил прикрыл веки.       — Вижу одно... А чувствую другое.       Ласковое исследование не остановилось ни на миг, и совсем неудивительно стало, что продолжилось оно поцелуем; Гил даже не сразу сообразил, что его нужно прекратить.       — Это выходит за рамки наших отношений, тебе не кажется?       — Мне кажется, что наши отношения мало похожи на любые другие.       — Я твой врач...       — Не начинай только мне на пальцах объяснять, как идиоту, — хмыкнул Рейстлин отчего-то совсем не зло. — Ты прячешь меня от своих оголтелых коллег, не назначил ни единого препарата, сам помог нарушить одну из рекомендаций...       — Что ты хочешь сказать?       — Определись уже, чем ты руководствуешься.       — А ты чем руководствуешься? — резко поинтересовался, разозлившись, Гил. — Что ты увидел такого?       — Чешую, — хмыкнул Маджере. — И не смог, знаешь ли, удержаться...       — Издеваешься?       — А что мне ещё делать? Сам дурацкие вопросы задаёшь! Дело не в том, что я увидел именно сейчас, дело в том, что я вижу всегда!       Гил запнулся, но всё же поинтересовался осторожно:       — И что же ты?..       — Не моего врача, — отрезал Рейстлин и поцеловал ещё раз.       Позже доктор уже не сопротивлялся. Всё вновь изменилось стремительно, вопросы этики отошли сначала на второй план, потом и вовсе затерялись в какой-то туманной мути вместо мыслей, к пациенту — формально, пациенту, — его определённо тянуло, а тот становился наедине неожиданно ласков... И удивительно настойчив для собственной, выявленной лишь когда поздно было останавливаться, неопытности. Стадия условно невинных отношений позади осталась очень быстро, а в больнице нашлась уйма по-настоящему укромных уголков...       Разумеется, о возвращении зрения Маджере вскоре всё же прознали. Кроме того, пытались и продолжить начатые исследования, и инициировать новые, но Гилтиас знал, как помешать незаметно, показать тщетными все усилия начальницы и коллег. Одного только не учёл.       — Они хотят вернуть тебя в старую больницу.       Решиться сказать было трудно. На этой прогулке вообще царствовало молчание: между осенних деревьев в глубине старого парка, казалось, ничего больше не было нужно. Маджере казался задумчивым, и нарушение тишины это подтвердило: тот сориентировался далеко не сразу.       — Я совершенно разучился думать... Это должно было случиться. Я не даю им не единой зацепки, так зачем им оставлять меня здесь?       — Что ты можешь им предложить? — тоскливо поинтересовался Гил, и Рейстлин остановился, улыбнулся, зябко прижимаясь: день выдался прохладным.       — Именно так и надо ставить вопрос... Нужно подсунуть им что-то. Чтобы поддержать интерес.       Доктор нахмурился.       — Ты же не собираешься фокусничать? Подделать магию не так-то просто.       — И тут ты прав, — кротко опустил Маджере голову. Из-под воротника его голос звучал глухо. — Но я не собираюсь ничего подделывать. То, что вы зовёте здесь магией, и есть фокусы, по большому счёту. Словно использовать магнетизм для того, чтобы в цирке выступать с левитацией.       Гилтиас сделал шаг назад, взгляд его потемнел.       — То есть, ты хочешь сказать...       — Гил, что мне было делать? — огрызнулся Рейстлин. — Ты возводил в абсолют то, как вы гвозди микроскопом забивать пытаетесь!       — Поговорить со мной нужно было! Не приходило в голову? Хотя бы попытаться быть честным!       — Я не знал тебя! Один раз я всего лишь ушёл с тобой, и чем это кончилось?!       Гилтиас сердито замолчал. Рейстлин отодвинулся, проговорил ровно и медленно, словно через силу:       — И раз уж мы заговорили о моих грехах... Я запудрил тебе мозги. Чтобы ты сам решал, не опираясь на этику этого... кукольного дома.       Доктор похолодел.       — Что ещё ты делал? Конкретно со мной? Исправь сейчас же!       — Ничего больше. Пару дней назад уже снял чары.       — Снял, как же!       — Ты не почувствовал разницы? — надежда в словах Маджере резала по живому. Гил не смог ответить, отвернулся с досадой, пытаясь уложить в голове то, что узнал.       — Я не сожалею.       — Если ты хотел извиниться, это плохой способ!       — Гилтиас, я ни на грамм не сожалею, потому что цель оправдывает средства. И ты, кстати, отводя меня в ту лабораторию, думал точно так же. И ты был прав, тогда тоже. Наверное.       Потерявший нить Гилтиас, как бы ни хотел вернуть разговор на прошлые рельсы, не мог не переспросить:       — Наверное?       Маджере вместо ответа примирительно протянул ладонь:       — Хочешь увидеть?       И как ни велик был соблазн огрызнуться в ответ, Гилтиас вздохнул и за ладонь взялся... Чтобы через мгновение отпустить и даже назад на шаг отступить.       — Что это?!       — Ничего особенного. Просто мир. Магия, как она есть.       — И ты... — Гилтиас задохнулся, не сразу смог продолжить: — Всегда это видишь?       Маджере снова протянул руку, мягко коснулся своими пальцами докторских.       — Это страшно только поначалу. Пока не привыкнешь.       Через десяток минут Гил был уверен, что не забудет эту прогулку никогда. Статичные прежде стены больницы щерились кирпичными ртами, густая, мерцающая темнота лилась из каждого проёма, норовя затянуть, жухлая трава скрывала под собой настоящие каверны, воздух то и дело затвердевал, заставляя спотыкаться — и были ли насквозь прозрачные преграды настоящими, или ноги путала сила воображения, сказать было невозможно, пока Рейстлин не огладил одну такую пальцами и словами, не потянул за собой куда-то вверх, в бесконечное сизое небо...       — Ты понимаешь, что это? Как... как это всё устроено? — высоты Гилтиас не боялся, но от зрелища хрустально поблёскивающего воздуха, сквозь который была видна — так далеко! — земля, не могло не захватывать дух.       — Начинаю понимать, — Рейстлину, похоже, было не привыкать, и в деликатном его объятии не ощущалось ничего, кроме покровительства, что ли? «Заботы» — поправил себя Гилтиас, но посмотрев на уверенно воздетый подбородок пациента, поставил между обоими существительными союз «и». А пока доктор разбирался в нюансах, тот продолжил: — Очень сложно осознавать всё это со стороны. А начиная взаимодействовать, я сам не замечаю, как меняются приоритеты. Не могу объяснить, а показывать не хочу. Словно перестаёшь быть человеком и становишься то веществом, то мыслью, то дуновением ветра. Абсолютно идиотские аналогии... Но просто не получается беспокоиться о том, что обычно волнует. А когда каждая дверь, — пусть дверь, условно, — ведёт к какой-то иной логике, всё трудней возвращаться, делая её лишь частью картины.       — Но ты возвращаешься, — Гил по пути обратно на землю с кружащейся головой вряд ли мог бы сформулировать лучше. Спуск закончился и стало легче, особенно когда с мягким пожатием ладони выключились спецэффекты, и мир вокруг стал привычным и простым.       — Вот уж не ради структурирования магии, — фыркнул Маджере. На твёрдой земле доктор, хоть и не удержался от взгляда наверх, не мог не спросить:       — Ради чего тогда?       Рейстлин покачал головой, хмыкнул:       — К тебе. Каждый раз, — и, не дав Гилтиасу даже возможности ответить, потянул за собой к главному корпусу больницы. — Покажи мне лабораторию. Может, тогда станет понятнее, что именно мне нужно теперь делать, пока не вышвырнули...       Остановить пациента, у которого была цель, кажется, было невозможно. На закономерный миллион вопросов он отвечал отстранённо и коротко, словно не желая отвлекаться. Только когда Гилтиас поинтересовался, как же тот всё же видит его самого, остановился и посмотрел внимательно, словно раньше, после первого исследования, повлёкшего за собой первый же поцелуй, и не задумывался.       — Надо бы тебе тоже показать... Может, я просто не понимаю, что это значит.       — Это даже близко не похоже на ответ на вопрос!       Рейстлин бросил осторожный и быстрый взгляд по сторонам, нежно провёл по щеке ладонью, убедившись, что их никто не увидит.       — Не пытайся тащить из меня что-то насильно, ладно? Я не из вредности загадочничаю. Просто это сложно, Гил. Всё сложно. Не утыкаться в невидимые для остальных стены и не проходить в двери, существующие только для меня, уживаться с тем, как ты стал мне нужен, пытаться понять, куда я на самом деле попал... Много лет мой мир был уныл, но упорядочен. Теперь я захлёбываюсь в том, что происходит, пытаюсь не сойти с ума по-настоящему... А ты хочешь, чтобы я сразу мог делить это на нас двоих.       — А тебе не приходило в голову помощи попросить? — пришлось понизить голос. Этаж с лабораториями не был в это время полностью безлюден.       — Не сразу, — серьёзно ответил Рейстлин. — Как видишь, сейчас прошу. У тебя неприятностей не будет, если нас тут заметят?       — Не будет, — беспечно откликнулся доктор, ключ-картой открывая нужную дверь. — Ты мне не поверишь, конечно, но плюс-минус начальство у нас всё же адекватное.       — Не поверю. Она обманывает вас всех как детей, открывая неограниченный доступ к полной ерунде, лишь бы та была зрелищной, а вы, неизбалованные магией, считаете это благом... Ты мне тоже не поверишь, конечно, но я даже не понимаю, как это вообще может работать на протяжении долгого времени. — Маджере огляделся по сторонам. — Давай к делу. Что ты делал, когда привёл меня в соседний изолятор?       Доктор начал было объяснять, указывая на приборы, которыми пользовался: достал журнал, в котором протоколировались опыты нужного типа, и на первой странице были расписаны все ступени, но осёкся спустя едва ли минуту, поймав яростный взгляд Рейстлина.       — Что?..       — Гилтиас, это смешно, по-твоему? Или ты думал, что я не пойму?       — Чего не поймёшь? — с недоумением переспросил доктор.       — Я могу верить, что вы в целом не представляете, к каким целям ведёте эту больницу. Но чтобы ты сам пользовался магией, не зная о том?!       — Да о чём ты?       — Это всё — пустышки! — яростно зашипел Рейстлин, ткнув пальцем в несколько лабораторных приборов. — Ни один из них к магии даже отношения не имеет!       И снова на том же месте Гил чувствовал, как всё выходит из-под контроля, и никакого способа всё исправить просто не существует.       — Рейст, я не понимаю. Я включил генератор...       — Твой генератор — просто коробка! — Маджере в бешенстве сорвал с пластиковых креплений крышку, отбросил в сторону. Внутри было откровенно пусто, даже не нужно было разбираться в электронике, чтобы понять — начинка предназначена для того, чтобы моргать снаружи диодами, издавать звуки при включении, и только. — Видишь?!       — Притормози! — взмолился Гил. — Я ни черта не понимаю! Хорошо, пусть это пустышки — я не знал, и совершенно не понимаю, почему тебя это так разозлило! Но что тогда случилось с тобой в тот раз?!       — Хватит изображать идиота! — рявкнул пациент так, что наверняка и в коридоре услышали. — Всё, что тогда случилось — это ты сделал, сам! А я ещё разоткровенничался с тобой, кретин несчастный!       Гил похолодел, заговорил торопливо:       — Рейст, успо...       — Да пошёл ты!       Дверью грохнуло так, что журнал упал со стола. Гилтиас с силой прикусил губу... Что-то придётся врать — скандал этот наверняка слышали в коридоре, нужно что-то придумать, чтобы обошлось без последствий... Рейстлин успокоится. И он сам успокоится, поймёт, что это было сейчас такое... И что теперь делать.       Маджере шагнул в спальню неслышно и Гилтиас, лежащий отчего-то поверх покрывала в одежде и даже ботинках, вздрогнул от неожиданности, когда тот сел на кровать. Но так ничего не сказал, даже не поднялся, и наоборот — уткнулся лицом в подушку.       — Прости меня, — Рейстлин осторожно провёл по докторским волосам.       — Я — тебя? Не я ли тебя изуродовал? Одарил этим... кошмарным зрением? — невыразительно и глухо спросил Гилтиас.       — Не ёрничай... — Маджере вздохнул. — Да, ты. Но вряд ли намеренно или осознанно, верно? Достаточно было не понимать, что именно происходит и не быть уверенным в результате. Я был слишком зол, чтобы понять это сразу.       — И тебе понадобилось на это три дня.       — Гил, прости.       — Из-за твоей пропажи велось расследование. Меня потрепали, но отпустили, убедившись, что я не помогал тебе сбежать. В округе до сих пор идёт поисковая операция, просто я больше не могу. У меня даже сил нет порадоваться, что ты жив.       — Гил...       — А я ведь и не верил, что мы найдём тебя. Помнил твои рассказы в тот день. Ты ведь мог просто разозлиться и уйти куда-то... Зачем сбегать в леса, если можно просто уйти в соседний мир с другой логикой. Чтобы тебя не волновал ни я, ни мои злодейские на тебя планы.       — Не просто! Чёрт... Думаешь, то, что я сделал — хуже того, что сделал ты?       — Я не знаю, как оценивать. Я никогда не пытался навредить тебе. Не лгал. Не колдовал, чтобы внушить чувства. Я сказал тебе всё как есть.       — И я не внушал тебе чувств, только дал свободу твоим собственным!       — Рейстлин, я уже не знаю даже кто я. Не понимаю, во что верить, что делать и как жить вообще. Из-за тебя. И знаешь, что самое дерьмовое? Пока у меня был ты, с этим можно было смириться.       — Я же здесь. Гил, посмотри на меня хотя бы!       — Ты исчез на три дня, потому что придумал себе страшилку и ушёл чёрт знает куда, переваривать её один! Я могу либо спать с тобой, либо считать тебя психом, не одновременно. А это поступок психа. Не шизофреника, но человека, совершенно не способного даже попытаться... — доктор, так и не повернувшись, сердито фыркнул и не стал договаривать.       — Хорошо... Я понял, — Маджере заговорил медленно, нарочито спокойно. — Гил, что я, по-твоему, должен был делать? Хотя нет... Сначала скажи, что мне делать сейчас.       — Я же сказал, я даже не знаю, что делать мне.       — Послушай меня... Пожалуйста.       — Рейстлин, заткнись. Просто заткнись. Мне нечего тебе сказать... И я больше не хочу ничего слушать.       Тишина сгустилась под потолком, в ней стало трудно дышать.       — Хочешь, чтобы я ушёл?       — Сейчас — только этого и хочу, — с чувством отозвался доктор и зажмурился до боли, заставил себя помолчать. Сохранить хоть остатки гордости, прежде чем и самому себе, и пациенту признаться, что это всё же может не быть концом. — Может, потом я об этом пожалею... Или потом мы поймём, что делать со всем этим.       Маджере не ответил и Гилтиас, прикусив губу, рывком сел. Сколько прошло после той, первой фразы?       Рейстлина не было. Он, должно быть, после неё и не услышал ничего.

***

      Маджере недоумённо ощупывал пол одной рукой, второй пытаясь протереть глаза.       — Господи...       От голоса ворвавшегося в «изолятор» доктора пациент вздрогнул и замер.       — Гилтиас?!       — Рейст, о чёрт... Ты меня не видишь?       — Это что, шутка?!       — У тебя, что, температура? Чёрт, чёрт, чёрт! Вставай, я отведу тебя в палату, и...       — Гил, что происходит?!       Доктор поперхнулся паникой пациента, инстинктивно притянул к себе, и тот неожиданно замер, прижался, и словно даже дышать перестал. Хорош эксперимент... Сидят в обнимку на полу, на пациента смотреть страшно, ещё и дезориентация эта, и что со зрением?!       Доктор глубоко вздохнул.       — Слушай, я не знаю, что случилось, но мы разберёмся, ладно? Постарайся не волноваться. Ты, видимо, не помнишь, как тут оказался? Твою мать, это единственное, что я могу объяснить из того, что случилось...       Пациент вцепился обеими руками в халат. Ну вот, только больше его напугал, молодец, доктор!       — Рейст, спокойно... Всё будет хорошо. Что-то в эксперименте пошло не по плану.       — Разве мы только что не были у тебя в домике?       — Что? Ты никогда у меня не был... — галлюцинации, что ли? Нет-нет-нет, только этого не хватало! — Мы пришли сюда пять минут назад. Я только и успел, что генератор включить...       Рейстлин расхохотался с таким облегчением, что и доктора будто его волной окатило. Но прошло полминуты, минута, две... А тот и не думал успокаиваться.       — Рейст! — хорошенько встряхнул его Гил, и смех прекратился. — Слушай, пойдём. Я тебе успокоительного дам...       «А сам спать не буду, пока не пойму, что случилось».       — Подожди минуту, — бессильно попросил Рейстлин. — Мне нужно очень о многом с тобой поговорить.       — Конечно, — кивнул доктор. — Но нужно подключить и других врачей.       — Нет. Я буду говорить только с тобой.       — Я рад, конечно, что ты так в меня веришь, но сам подумай, одна голова хорошо, а две или больше...       — Гил, ты минуту назад пообещал мне, что всё будет хорошо. Меня это «хорошо» интересует только если оно будет нашим с тобой, а на остальное — плевать. У тебя есть под рёбрами, слева, шрам с детства? Ты ещё не любишь, когда его трогают? Пальцами.       Гилтиас опешил и разжал руки.       — Откуда ты знаешь? И в смысле — пальцами?       — Против губ ты ничего не имеешь... — пациент помолчал, неловко снова придвинулся поближе. — Кажется, слухи про талант к ясновиденью моей матери были не так уж глупы. Слушай, я всё расскажу и объясню. Только тебе, никому больше, сам поймёшь, почему... Ты только слушай, ладно?