неправильный выбор

Олег на него не смотрит, потому что чувствует себя виноватым до крайности. Спасательные работы приостановлены, нет нужды рисковать спасателями ради трупов — их квартира похожа на море после кораблекрушения, где постель, конечно, остов корабля. Сбитые подушки, расхреначенная об стену статуэтка, воду, в которой нужно тонуть, имитируют разлитая литровка Святого источника. Разумовского трясёт, как вечно начинает трясти от гнева — либо прибьёт, либо зацелует до синяков и царапин полукругами по шее. То ли Птица в нём, то ли свои [родные] вспышки агрессии от круглосуточного сидения перед компом. В такие моменты его лучше не оставлять одного — злость наполняет его как воздух шарик, нужно взять иглу и ткнуть — иначе неделями будет летать и переваривать всё в себе, пока не вернётся полный уверенностью в своей никому не нужности. Олег и тыкает. — Ну, перестанешь ныть, что я твою расчёску похерил. Он сперва задыхается, делает жадные глотки воздуха, как самый настоящий захлебнувшийся, а потом ожидаемо взрывается — Олег про себя выдыхает: на этот раз поцелуями. \\\ — Олег, ты серьёзно? Они пьют кофе, когда Разумовский идёт на второй круг. После секса спорить не получается, а кричать сил уже не остаётся, но армия — вопрос слишком сложный, чтобы так просто отступить / [отпустить]. — Абсолютно. Все равно мне этот вуз не всрался. Может мозгов наберусь, потом перепоступлю. Полуправда за которой всегда очень удобно прятать ложь. Волков знает — сказать честно, Сережа же и засмеёт первым за сентиментальный пафос, а потом взбесится — и у Гаврошкина внезапно всплывет какая-нибудь домашняя порнуха. Причем всплывет не где-нибудь, а в качестве баннера МГУ. Но это проблему бы не решило. Теперь глаза отводит Разумовский. Давить напролом ему сложно. Он здесь — между ними — всегда предпочитает согласиться, а потом сделать по-своему. Но это не всё — ещё сложно говорить «мы». За то время, что они вместе, они так и не поговорили. То, что между ними — просто есть. Никто ничего не скрывал, никто ничего не говорил специально — они не сидят в соцсетях, но даже полтора года назад — на глупом посвяте — Серёжа увел Олега в шкаф, проиграв желание, без всякого стеснения. Тогда часть девчонок расстроилась. — Мы можем тебя отмазать. Вроде тысяч двести справка. Будешь нанайцем, а? Я заработаю. Тысяч двести у них есть. Даже побольше. Осталось от продажи квартир в питерских человейниках — сиротами быть — тут Олег хмыкал обычно — в чём-то удобно. Москва успела стать хорошей приятельницей, но так и не стала домом. Если бы дело было в деньгах. Волков головой качает. Сергей не сдаётся. — Ну ты подумай, ладно? И в голосе на этом «ладно» мелькает что-то настолько просительное, что Волков готов забить на всё и остаться. Но хоть кто-то из них должен думать о будущем. Поэтому всё, что он Серёже может дать, это быстрый кивок. Он подумает, конечно же. \\\ Серёжа узнаёт всё, и, честно, лучше бы Олег был уже в армии. Он про себя ругается — не город, а большая деревня. Ну один университет, ну и что? Потоки разные, институты, блять, разные, а всё туда же. Разумовский говорит так холодно, что хочется прихватить шмотки — благо, рюкзак уже собран — и свалить куда-нибудь в Сочи отогреваться. Но ноги не слушаются, так что приходится слушать. — То есть, ты поверил этому жирному уебку, я правильно понимаю? Что-что он тебе сказал? «Ну вы же в России, сам понимаешь, такому карьеру сделать не дадут». Я ничего не перепутал, Олежа? Волков кивает, а потом замирает, про себя чертыхнувшись — так с _ним_ Разумовский ещё не говорил, и от этого совершенно не по себе. Вообще-то, так он ни с кем ещё — при нём, по крайней мере, а значит последние лет десять точно — не говорил. И это была даже не Птица — тот голову держал иначе, хоть что-то общее, конечно же, присутствовало, да. Сергей делает шаг, ещё шаг, ещё, пока не приближается вплотную. Он не касается, не предпринимает попыток врезать, не морщится — его лицо бесстрастно и внимательно. — То есть, ты решил, что я тебя не защищу? Что я забыл про всё, что тебе там наобещал, ради того, чтобы пососаться на людях? Ты серьезно? — Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы. На себя Олег не то, чтобы забил, нет, просто публичным лицом он стать планировал примерно никогда, а что может грозить биологу — даже, прости господи — гею? А ничего. А вот Разумовский — Разумовский-то… Поток мыслей перекрывается пустотой. Сергей — всё ещё не Птица — отшатывается на шаг, два. Покачивается с пятки на носок. Молчит. Свои выводы он уже сделал — и Олег знает, что чтобы он теперь не говорил, поможет только несколько недель — и время. — Когда там у тебя поезд? — Через полтора часа, — слова вылезают из его рта, складываются из букв, словно чужие, словно вода, которую пытаются выбить из утопленника, Волков не может никак прогнать оцепенение, охватившее его так сильно, что он не может пошевелить даже глазными яблоками. — Отлично, — в голосе — злобное торжество. Разумовский нервно облизывает губы, а потом разворачивается и выходит прямиком из квартиры — дверь громко хлопает. Олег выходит за ним. Плащ с собой взял, но не обулся, конечно, в тапках, которые для гостей держат, вышел. Да, полтора часа. Пора выходить. Так себе попрощались. Ладно, всего лишь год. Через пару недель Разумовский остынет, и тогда он ему позвонит. Всё нормально будет.