Лилии укажут путь

      Время всегда безжалостно забирало свое по праву, не давая поблажек за благородство или альтруизм и не опускаясь до жалости к рабам Божьим. Как эрозия слепо точит камень, выедая слой за слоем и отрывая кусочек за кусочком главенствующие детали пород, так и время выедает из памяти то, что когда-то считалось важным, и уносит в небытие — в самую Бездну. Там воют в пучине хаоса и разрухи падшие боги, вытягивающие свои гниющие руки из-под зловонного, не способного нести в себе ни жизнь, ни смерть черного болота, и ни один росточек артерии не может проникнуть туда — место, воздвигнутое на пепелище его Дома.       Кхаенри’ах впускает в свои владения только раз.       Тайны мира не постигнуть без падения к самому дну — Дайнслейф всю жизнь видит тому подтверждения, но и не стремится постигнуть истины гностицизма. Наверное, из-за этого на него Боги так в жизни никогда и не взглянули. Не нашли в жалком создании высшей науки кого-то выше стороннего наблюдателя, не удостоившегося чести даже умереть в тот же день.       ...Выпущенный из ножен, он должен был принести смерть, и рубил он всегда без промаха, и не заживает ни одна нанесенная им рана.       Скитания по миру несли иллюзию умиротворения, и только в безоблачные ночи он позволял себе вспомнить прошлое. Лживые звезды блестели на небе, как будто выброшенные в мир благородными богами кусочки золота — яркие, блестящие, способные привести людей туда, куда им надо. Но они были ненастоящими — игрушечными и придуманными, — потому что настоящие звезды и золото Боги не чаяли. Стирали в черную труху и раздували по ветру, проносящему вместе с ней и героические истории погибшей в нечестной борьбе династии.       Черное солнце село до того, как наступил полдень его величия.       Лилии путались в светлых волосах и гортанных связках, забиваясь в горло вместе с их нежным запахом, от избытка которого мутнело сознание. У подножья Ирминсуля текло много неглубоких рек и благоухали лилии. Дайну это казалось смешным — такие привередливые цветочки да у самого эпицентра элементальной магии собирались, как будто назло. Их лепестки были твердыми, а запах до безобразия плотным — он вырывал из сознания что-то важное и нашептывал на ухо клятвы и молитвы давно минувших дней. Люмин сидела неподалеку и плела из них венки, забавно дуясь каждый раз, когда упертые цветки выпадали у нее из рук. Она была так похожа на Дом — светлолицая, светловолосая, с голубыми глазами, полными желания познания и упорства в какой-то своей цели, — как будто правда сбежавшая принцесса из подземного королевства, потерянной короной которой стал венок из лилий. Только почему-то каждую безоблачную ночь Глаз павлиньего пера мерцал все ярче и ярче, но Дайнслейф не мог понять почему.       А в глазах все непонятно горчили непролитые слезы каждый раз, когда он оставался у Ирминсуля один. Отвергнувший золотую клетку Селестии самолично слился с самим ее воплощением — ну разве не шутка лицемерия и равнодушия ко всему живому ее высочества Судьбы?       Дайн прекрасно знал, что каждый спаситель даже с самыми благочестивыми и нацеленными на лучшее свершениями рано или поздно становится тираном, узурпирующим власть под самого себя. И неважно, что изъяны были заметны только внутри и наверху. Великое, неповторимое в своей мощи и силе королевство погубило себя само, отравляя организм эндогенными токсинами изнутри. Распираемое в самых сокровенных местах лимфой и гноем жадности и гордыни, оно скончалось, задыхаясь в греховности себя и своего народа. Жажда познания мира не привела Кхаенриа’ах к порядку, а превратило в омерзительных тупых существ, скитающихся по землям ради мести. Живущих по законам первобытного прошлого — без моральных устоев, минимальной этики и тех громадных целей, обещавших открыть глаза на волнующие молодые умы вопросы.       Королевство тьмы не встретило своего рассвета, зародившееся из пепла и сгоревшее точно так же на закате.       Молодые король и королева, к чьим ногам он приклонил голову и отдал в распоряжении свои душу и жизнь, своими озолоченными руками привели все к тому, к чему и должны были привести рано или поздно, и Дайнслейф — у которого под грудью пробивался росток бледной лилии, — не имел права пойти против. Сумеречный меч должен нести бремя своего долга до скончания времен, до тех самых пор, пока горы, леса, поля и моря не окрасятся кровью невиновных во имя мести проклявших их грешников.       Но только тот, чье имя он боялся даже произносить мысленно, — на землях, где реальность неотличима от выдумки, мысль превращается в материал в разы быстрее, — не был ни в чем виноват. Не должен был участвовать во всем этом никогда — потому что был достоин счастливой жизни среди плодовитых земель, свободного воздуха, наполненного семенами одуванчиков и давленного в бочках винограда, пьяных песен бардов и танцев на льду в холодное время года. А не быть погребенным под кусками известняка в кругу змей, покусившихся на жемчужину знаний. Он был достоин всего несбыточного этого мира — несший на плечах с детства все чувства своего народа, отмаливавший их грехи и отпевавший каждого положившего свое тело на алтарь утопической жажды всезнания. И теперь только лилии густились вокруг огромной глыбы известняка, вогнавшейся в землю и пыль слишком сильно, чтобы стать незамеченной для тех, кому меньше пяти сотни лет, и запечатавшей в себе слишком много людской боли.       Любить покойника — табу и аскеза, данная пророком к своему адепту, и Дайнслейф впервые в жизни встает на колени не ради коленопреклонения перед Кровавым королем. Бессмертное измученное тело содрогается в диком кашле, когда сквозь содранные гортанные связки прорывается цветок — нашедший себе пристанище в чужих легких вместе с небьющимся сердцем. С таким выжить нет шанса — но Дайн даже так остается в стороне, и лживые звезды вместе с лживым Ирминсулем даруют ему еще одну бесконечность для того, чтобы найти свой кусочек счастья.       А запах лилий кружится в чистом воздухе, ложится на полы плаща, щекочет крылья носа, и Дайн снова встречает рассвет.