a knife of rust and (gilded) gold

Сэм уже вырубился, что является результатом сильнодействующего снотворного в сочетании с философскими монологами Земо, которые тот откладывал у себя в голове последние восемь лет. Ноги Сэма перекинуты через подлокотник соседнего сиденья, его голова откинута, а рот приоткрыт. Если бы не тяжелый храп, то можно было бы предположить, что он находится в коме. При виде этого внутри Баки поднимается волна зависти, да так быстро, что чуть ли не вызывает тошноту. Он сглатывает этот кислый привкус, желая тоже получить короткую передышку от своего сознания и недавнего безумия, окутавшего его жизнь. Но мысли в его голове кружатся словно в гребаном водовороте, за которыми следует адреналин, посылающий вспышки полуманиакальной энергии в его тело. У него такое чувство, словно внутри его мозга находится ураган, у которого нет никакого эпицентра. Его тишиной, его опорой, его гребанным покоем… был Стив, в лучшем случае. Кодовыми словами и их навязанным спокойствием — в худшем. У него ничего от этого не осталось. Он чертовски сильно устал; суперсолдат он или нет, изнеможение проникает в его мягкие ткани, подобно холоду, но только вот сон ускользает от него. Из-за толчка турбулентности его пальцы впиваются в подлокотники с достаточной силой, чтобы их сломать. Обычно он не имеет ничего против перелетов, но он впервые летит на приватном самолете бывшего полковника секретных операций, который его подставил и использовал в качестве живого оружия несколько лет назад, и с которым днём ранее он буквально переспал. Он стискивает зубы и старается сосредоточиться на свисте вентиляционных отверстий над головой, извергающих рециркулированную смесь кислорода, и на глухом рёве двигателей. Это не помогает. И словно смеясь над бессонницей Баки, Сэм всхрапывает, что по звуку напоминает заводимую бензопилу. С рычанием Баки встаёт и идёт в заднюю часть самолета, проходя мимо толстых занавесок цвета свернувшейся крови. Там ничего особого нет, только дверь, ведущаяся в туалет, несколько окон, по размеру чуть больше, чем в каюте, и темный силуэт Земо, чьи руки опираются о стороны одного из окон, пока он сам смотрит на синие облака за ним. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Баки. Его язык заплетается из-за своей тяжести. В данный момент он слишком вял, чтобы нормально функционировать. Он мог поклясться, что Земо крепко спал в главной кабине или в кабине для пилотов. Он массирует висок своей искусственной рукой, её металлическое пальцы приятно холодят кожу. Он предположил — ошибочно, — что он здесь один. Он так пиздецки сильно устал. — Это мой самолёт, — весело отвечает Земо. Он до сих пор не посмотрел на Баки, чем Баки по-детски недоволен. Баки подкрадывается ближе, мягко ступая, что, как он помнит, выводило из себя его старых кураторов. Но Земо не кажется напуганным. Он даже не вздрагивает, когда Баки подходит, и так и не поворачивает к нему свою голову. — Ты знаешь, что я имею в виду, — настаивает Баки, не совсем уверенный в том, почему это его волнует. Может, он надеется на перепалку, которая сможет отбить послевкусие их последнего разговора, если можно так выразиться. «Посткоитальные разговорчики» подошли бы больше, учитывая то, что в тот их последний обмен любезностями руки Земо были обёрнуты вокруг Баки, а его сперма вытекала из него. Он ненавидит то, что когда он делает вдох, то всё ещё может чувствовать характерный запах секса, прилипший к Земо словно старый одеколон. Земо вздыхает и наконец поворачивается к Баки лицом. — Я думал о своей жене, — произносит он. — Она любила… — он обрывает себя и вместо этого неопределённо машет в сторону открытого неба, простирающегося за раскрытыми крыльями самолета. Его взгляд темнеет, и на краткий миг на безмятежно безупречном лице появляется выражение острой боли. Эта эмоция исчезает так же быстро, как вспышка молнии где-то вдалеке, но на одно короткое мгновение он выглядит почти что человечно. Последнее, что хочет делать Баки, так это утешать его, и если быть откровенным, Баки устал выражать свои соболезнования даже тем, кто не пытался обвинить его в убийстве. Но слова Земо тяжело повисают между ними, наполненные старым горем, и пропустить их мимо почему-то кажется неправильным. Он не двигается, пытаясь сформулировать подходящий ответ. Но уже слишком поздно. Земо снова улыбается, избавляя его от необходимости что-либо говорить, и он вновь выглядит как Барон, как Заковианский военный преступник, как кто-то, кого Баки, не задумываясь, может смело отнести к категории врагов в своей голове. За окнами тёмные облака танцуют с молниями, и раздаётся резкий, словно удар хлыста, раскат грома, вызывая ещё один, более сильный толчок турбулентности. Баки не удаётся удержаться на ногах и он, спотыкаясь, оказывается ближе к стене и к Земо. Глаза мужчины расширяются, когда Баки внезапно приближается, а затем тут же сужаются, смотря на Баки нервирующе и проницательно, словно Земо — учёный, которому предоставили занимательный, хотя и опасный экземпляр. Есть что-то методичное в том, как он осматривает его — его глаза скользят по шее Баки, по его груди, по плечу, где металлическая рука соединяется с телом, — словно он выискивает в нём его слабости, словно он пытается установить наиболее статистически обоснованную стратегию закончить его жизнь. — Ты хочешь убить меня? — пока последнее слово не вылетело изо рта Баки, он и не осознавал, что озвучивает свои мысли вслух. Усталость начала просачиваться вглубь него, пропитывая и без того перегруженные синапсы мозга. Его чуть ли не лихорадит, мысли мечутся с безумной паранойей. Есть что-то сюрреалистическое во всей этой ситуации, бьющее по его и без того хрупкой связи с реальностью: он летит сквозь ночное небо с человеком, чьё лицо переодически появляется в его ночных кошмарах. — Разумеется, нет, — отвечает Земо. Ложь легко соскальзывает с его языка, подобно отравленному мёду. В его спокойном обмане есть что-то почти что изящное, — он лжёт без грубой неловкости Баки (и Стива). За этим прячется утончённость и артистизм. Он настолько эрудированный ублюдок, что даже его манипуляции пропитаны поэзией. — Я знаю, что ты думал об этом, — выдавливает Баки. — Планировал, — он не должен был вообще задавать этот вопрос — это было мазохистское побуждение, как когда ты давишь на синяк или пьёшь водку с рассеченной губой. Но никто и никогда не обвинял его в наличии развитого чувства здравого смысла. Земо склоняет голову набок, окидывая его быстрым изучающим взглядом. Очередная вспышка молнии окрашивает его лицо в электрическую белизну. Яростно гремит гром, и Баки подготавливает себя к следующему удару турбулентности, балансируя на месте, чтобы снова не улететь вперёд. Разве это не было бы идеальным завершением этого разговора? Оказаться прямо в объятиях Земо или, возможно, уткнуться лицом ему в промежность. Он отчетливо может себе представить снисходительный смех Земо, и его эхо звенит в ушах Баки. Земо терпеливо ждёт, пока гром не утихнет, прежде чем ответить. — Иметь подобный план кажется… жутким. Уверяю тебя, я просто пытаюсь подготовиться ко всем непредвиденным обстоятельствам. — Просто, блять, скажи мне, — срывается Баки. — Как ты убьешь меня при этих непредвиденных обстоятельствах? Баки ожидает от него очередную улыбку, сочащуюся приторно фальшивой самоуверенностью или ещё один скользкий уход от ответа. Вместо этого выражение лица Земо становится серьезным, и теперь он смотрит на Баки внимательным, взвешенным взглядом, — с задумчивой беспощадностью бывшего солдата-участника тайных операций, который слишком хорошо знаком с холодной техникой отнятия жизни. В каком-то болезненном смысле Баки находит в этом что-то успокаивающее. Впервые в жизни он чувствует, как внутри него шевелится что-то тёплое — родственная связь. Сэм и Стив тоже были солдатами, но с ними всё было по-другому. Они были людьми чести, и они были избавлены от худшего, что происходило на войне, от самого уродливого, жестокого и долбанутого дерьма, в которое окунулись Баки и Земо, от той духовной мерзости, которая запеклась в их самых основаниях. Они вдвоём, они оба монстры. — Для тебя, Джеймс, — нежно произносит Земо, — я бы сделал это быстро. Баки резко выдыхает, только сейчас осознав, что задержал дыхание. Со стороны Земо это почти что милосердный поступок, думает он. Это подарок какого-то извращённого уважения, какой-то мутированной симпатии. Это граничит с гребанной сентиментальностью. И то, что осталось от позабытого голоса разума Баки (который раньше звучал как Стив, а сейчас звучит как его долбаный психолог) делает отважную попытку закричать, насколько он сильно ебнулся, раз обещание Земо его пиздец как успокаивает. — Ты чертов псих, — произносит Баки, пытаясь говорить с заслуженной насмешкой. К его разочарованию, слова получаются расплывчатыми вместо резких и жалящих. Но чего он ожидал? Он никогда не умел использовать слова в качестве оружия, — это по части Земо, а не его. Он гребаный Зимний Солдат, в конце концов: злобное животное ГИДРЫ, ублюдок-убийца, рождённый из русского металла и льда, и пожертвовавший американской плотью и кровью. Ему никогда не нужно было пользоваться словами, как оружием. Он сам по себе оружие. — Неужели? — спрашивает Земо. Черты его лица одновременно и выразительны, и непроницаемы, и Баки не может разобрать его взгляда, но от него его кожа начинает гореть, а волосы встают дыбом, как если бы он коснулся провода под напряжением. Губы Земо дергаются, и в его глазах мелькает не совсем сострадание, но что-то очень далекое от того бесстрастного любопытства, которое раньше в них было. Так ты смотришь на человека, а не на оружие в его оболочке, от чего Баки неловко переминается с ноги на ногу. Он слишком устал, чтобы злиться должным образом, но он знает, как Земо к нему относится, и ему… ему это не нравится… но это приемлемо. Терпимо. Он не хочет, чтобы Земо относился к нему так, как Стив, как Сэм… Он говорит себе, что предпочёл бы, чтобы Земо смотрел на него и видел Зимнего Солдата, Кулак ГИДРЫ, сторожевую собаку с промытыми мозгами, прежде чем он взглянет на него и увидит Баки Барнса из Бруклина. Земо подходит к Баки ближе. Обхватывает рукой его за шею и притягивает к себе для ужасно нежного поцелуя. Баки позволяет ему, даже немного приоткрывает губы, словно отчаянная шлюха, практически умоляя Земо трахнуть его языком. Он ненавидит себя — раскалённое отвращение течёт по его венам — за то, что чувствует разочарование, когда Земо отстраняется. Этот человек — гребаный мудила, решает Баки. — Я бы предпочёл, чтобы мы не оказывались в подобных обстоятельствах, — шепчет Земо. Баки думает — безумно, истерически, — что это похоже на признание в любви. Он плохо разбирается со всем, что в эти дни завязано на интимности. Желание Земо поболтать после того, как он вытрахал из него все остатки разума, порядком выбило его из колеи, превратив всю эту договоренность в откровенно романтическую. Все эти приложения для знакомств, бессмысленные свайпы, мужчины с их фотографиями тигров, женщины, рассказывающие о сыновьях, которых он убил… Баки пиздец как ненавидит себя. — Ты манипулятивный сукин сын, а? — рычит Баки, и его голос срывается, как будто бы он только что забрался на гору с одной лишь рукой. Его слегка потряхивает, и он не может сказать от гнева ли, фрустрации или просто нервного возбуждения. И как он должен определить, в чём причина? Его собственное сознание до сих пор является для него необъяснимой загадкой — насмешливо недосягаемой и обременённой секретами, которые необходимо знать и которые находятся вне зоны его доступа. Ему противно, что Земо, этот напыщенный мудень, похоже, имеет более полное представление о внутреннем состоянии его головы. Земо пожимает плечами, реагируя на эту попытку его оскорбить самодовольной ухмылкой. И, разумеется, он не пытается оспорить предъявленное ему обвинение. К этому времени с его выражения лица полностью пропали любые намеки на сочувствие. Баки не может определиться, скучает ли он по этому, или же предпочитает Земо таким: высокомерным, напыщенным, источающим ядовитую приветливость. По крайней мере, таким его проще не любить. Голова Баки раскалывается от приближающийся головной боли, горящая пульсация расцветает над его правой бровью. Он трёт это место и делает глубокий вдох, наполняя свои легкие спертым воздухом. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Земо, его тон — что-то среднее между насмешливым и обеспокоенным. — Порядок, — шипит Баки — и вот она, запатентованная ложь Баки Барнса, эта неуклюжая простота, лишенная даже унции поэзии. — Джеймс… — Земо останавливается, задумчиво на него смотря. — Тебе следует отдохнуть до нашего прилёта в Латвию. Мы не можем позволить тебе быть не в лучшей своей форме. Баки подавляет смех, когда ему в голову приходит исключительно ужасная мысль. Недостаток сна сказался на нём, и он озвучивает её вслух, когда Земо бросает на него косой взгляд. — Ты собираешься трахнуть меня прежде, чем я отключусь? Земо потакает его жалкой попытке пошутить вежливой улыбкой, которая медленно становится шире и превращается в более искреннюю, и член Баки заинтересованно откликается. — Что-то в этом роде, — и прежде, чем Баки успевает его остановить, Земо оказывается на коленях между его ног. Его руки тянутся, чтобы расстегнуть ремень Баки, но его пальцы застывают около молнии, и он поднимает голову вверх, моргая. — Это… приемлемо? — спрашивает Земо низким и откровенно похотливым голосом, на что у него нет абсолютно никакого права. — Э-э, — очень интеллектуально отвечает Баки. Он встряхивает головой, чтобы избавиться от белого шума изнеможения, и опускает взгляд вниз, на Земо, который всё ещё смотрит на него с обманчиво невинным выражением лица. Земо убирает руки с его промежности, вместо этого кладя их ему на бедра и слегка сжимая. Баки содрогается. — Ты хочешь, чтобы я использовал свой рот? — мягко спрашивает Земо, словно это вполне разумный вопрос, а не очередной признак того, насколько долбанутым стал этот мир. Яйца Баки болят от напряжения, а штаны давят на тяжелый, возбужденный и нуждающийся во внимании член. Земо замечает; он бросает взгляд на эрекцию Баки, пряча самодовольную ухмылку. Даже когда Земо стоит перед ним на коленях, готовый добровольно отсосать ему, он всё равно каким-то образом умудряется излучать спокойствие. В какой бы подчиняющейся позиции Земо не находился бы, он тот, кто контролирует ситуацию. Баки тошно, когда он представляет, что он повинуется, даёт Земо то, чего он хочет уже во второй раз за эти несколько дней. И всё же, он должен признать, что вид хороший. К тому же, если он не позволит Земо себе отсосать, то всё закончится тем, что он запрётся в туалете, — и это, почему-то, кажется ещё более недостойным. Земо всё ещё ждёт ответа, смотря на него почерневшими от желания глазами, и этого достаточно, это последний прутик, то, что бросает Баки за точку невозврата. Слова вырываются из него сами по себе. — Да. У Земо есть талант. Его губы, руки и язык работают в едином тандеме, выбивая из Баки судорожные вздохи и стоны, которые он старается заглушить. Баки запускает руку в волосы Земо, крепко сжимая их в кулак, в попытке восстановить хоть какой-нибудь контроль, и толкается бёдрами вперёд, проникая глубже в рот Земо. Земо лишь вдыхает через нос и удваивает свои старания, работая с дотошной аккуратностью, и Баки ненавидит себя за то, как сильно ему это нравится, нравится Земо, доставляющий ему удовольствие с искусным и эффективным мастерством, с которым он дерётся, с которым он изменяет свой голос, чтобы он соответствовал грубому русскому звучанию, с которым он соотносит своих противников по количеству пуль, оставшихся в магазине. Взбудораживает, когда целеустремленность направлена на него, на его член, и на какой-то безумный момент Баки задумывается, привлекает ли Земо Зимний Солдат, трахающийся с той же жестокостью, с которой он раньше отбирал жизни. — Вот так вот ты убьёшь меня? — выдыхает Баки. Он хотел сказать это насмешливо, но язык Земо как раз прошёлся по головке, и в уголках глаз Баки вспыхнули звезды, и это слишком хорошо, и он так сильно устал, что вместо этого слова получаются жалобными, словно гребаная мольба. Земо мычит с его членом во рту, и Баки опускает взгляд вниз, и картина, развернувшаяся перед ним, посылает искры по его позвоночнику. Земо смотрит на него голодными глазами, и член Баки, блестящий от слюны, погружается в его горло, и с сывороткой или нет, никто не способен выдержать подобное. Баки кончает, и Земо проглатывает всё до последней капли. Ему едва ли удаётся заправить себя в штаны, прежде чем он приваливается к стене, позволяя гравитации сделать своё дело и утянуть его на пол. Он так сильно устал, что даже не протестует, когда Земо — который уселся рядом с ним — кладёт голову Баки себе на плечо и начинает гладить его по волосам. Движения ритмичны, и если бы на месте Земо был кто-нибудь другой, Баки бы назвал их успокаивающими. Но вместо этого к первоначальному стыду за то, что он позволил Земо вновь к себе прикоснуться, добавляется дополнительная порция унижения: соль на кровоточащей ране его уязвлённой гордости. Он просто благодарен за то, что Земо не пытается его поцеловать, потому что знает, что в этот момент он не смог бы ему отказать. Он бы поцеловал его в ответ, и поцелуй бы вышел мягким, ласковым и нежным, и у Баки нет слов, чтобы описать, насколько опасным это могло быть. Наверное, Земо отвёл его обратно к его сиденью, хотя он не может этого вспомнить, но когда он просыпается, через окно льётся солнечный свет, и он снова сидит рядом с Сэмом, достаточно близко, чтобы слышать его храп. Латвия ждёт. Он быстро сжимает свою человеческую руку в кулак, наблюдая за тем, как белеют костяшки его пальцев. Это просто инстинкт, но интуиция подсказывает ему, что в скором времени его руки снова будут ломать кости. В конце концов, это всё, на что они способны. Он разжимает кулак и выдыхает, желая забыть ощущение волос Земо между его пальцами.