Слышишь?

Слышишь? О тебе плачу, слезами сохну, Иначе не могу. Тишина душит.

      Сергей сидел на полу своего офиса, сжавшись в комок. Трясущаяся от беззвучных рыданий спина больно билась выступающими лопатками о стену. Наверняка на бледной тонкой коже потом расцветут сизые синяки. Его руки безвольно висели вдоль тела, ладони судорожно сжимали воздух. Пузырек из-под таблеток, который еще пару минут назад он пытался открыть дрожащими руками, теперь валялся рядом пустой.       Вокруг Разумовского всюду лежали стеклянные осколки. Чернота офиса отступала от размазанных огней города, стекла тускло поблескивали в этом свете.       От таблеток, прогоняющих пожирающую сердце и душу галлюцинацию, спокойнее не стало. Худые бледные пальцы со сбитыми в кровь костяшками нервно зарылись в отросшие рыжие волосы, спутывая их еще сильнее, чем они были до этого. Царапины на тыльной стороне ладоней кровоточили, пачкая кровью волосы, щеки. Сергей до боли сжимает волосы, зажмуривается до искр в глазах.       Из горла не исходит ни один звук. Крик беззвучен, как и рыдания без единого всхлипа. Горло давно было уже содрано в кровь. Все всхлипы и слезы остались далеко, спрятанные в темноте ночей. — Мы обязательно встретимся. Слышишь меня? — спрашивает такой родной голос. Слышишь меня? Слышишь? Слышишь.?       Слова эхом отдаются в голове. Воспоминания поглощают душу, рвут ее на части. Поднялась рука. Пальцы пять раз нажимают на спусковой крючок. Сереже кажется, что он смотрит на все через толщу воды.       На кристально чистой глади пробежали волны. Кровь стекает по бледной коже, алая капля нарушает спокойствие воды. — Слышишь меня? Прости… Прости…

Прощала все любовь немая, Обречена лишь ждать. Слепая преданность скулила месяцами, Так мало с ним был. Рубцами оставлял на сердце его время, Ведь знал же, скорая потеря, Но ничего не делал, просто жил И думал, что по-настоящему любил.

      Воспоминания горят в адском пламени. Белые перья Марго во тьме помещения кажутся черными. В голове Разумовского снова сияют желтые глаза в обрамлении чернильных перьев. Дрожащие пальцы опустившейся руки касаются стекла, Сергей шарахается как от огня. Зрачок синих глаз сужен, несмотря на тьму. Тело не слушается, оно будто падает в горящую пропасть. А воздух пахнет кровью. Ему чудится жара Сирии. Темное ночное небо с россыпью звезд. Ветер, колющийся песчинками.       Воспоминания рвались в клочья. Кошмары и бесы заполоняли голову. В комнате словно стало темнее. Странный шепот звучал возле уха, манящий, успокаивающий.       Разумовский зажимает уши руками. Перед ним темная фигура, серебряная подвеска маячит перед глазами, ослепляя. — Сережа, — фигура опускается на колени. — Нет, — хриплый ответ. Он сильнее зажимает уши руками, но тут же отрывает их от них. Сергей поднимает ладони перед глазами. В нос бьет запах крови. Кровь стекает с тонких пальцев. — Сережа, — повторяет приятный хриплый голос. — Слышишь меня? Конечно, он слышит.       Огненных волос касается прохладная рука. Разумовский вздрагивает; он пытается отползти как можно дальше, но позади него стена. Кажется, будто он пытается пройти сквозь нее, но у него ничего не получается. Битые стекла больно вонзаются в кожу. — Нет, — нервно шепчет Сергей. — Нет, это не ты. Уходи. Уходи. Уходи, уходи, уходи. Уходи…       Образ перед глазами не исчезает. Прохладные руки касаются плеч. Борода колет шею. Подвеска с волком холодной сталью проскальзывает по горячей коже. — Я никогда не умру. Я буду вечно жить. — Ты не Олег. Ты., — первый всхлип срывается с губ. — Я всегда был с тобой. Ведь я — часть тебя.

***

      В палатке стоял старенький телевизор. Никто не обращал на идущие там иностранные новости. Никто, кроме человека в военной форме. Его борода отросла, а кожа загорела. Он встревоженным взглядом смотрел в экран, с которого на него смотрело такое знакомое лицо, обрамленное рыжими волосами. — Мы обязательно встретимся, Сережа. Слышишь меня? — пальцы сжали подвеску с волком. — Я вытащу тебя оттуда.

Я никогда не умру. Я буду вечно жить. Имя твое назову И не смогу забыть.