Терапия

      Хорошо, что вчера она всё сказала. Теперь он не испытывает ревность так остро, вместо неё пришла беспомощность, такая пустая и спокойная. Чувства Микасы к Эрену не являются областью его влияния, а значит он не в силах что-то изменить, и переживать тоже нет смысла. Теперь мысль о сексе с ней не уносит Леви на седьмое небо, скорее опрокидывает на седьмой круг ада. Сегодня она ему не звонила. Он, дурак, уже привык слышать о том, как сильно ей нужен его голос. Никаких разговоров о планах на вечер. А прошло-то всего ничего, полдня и ночь. И до этого пара недель в её горячей компании, а он уже чувствует себя вывернутым наизнанку, будто в его этой изнанке поковырялись, вытащили лишние детали, а потом обратно завернули, чтобы с виду казалось будто так и было. Сердце, как назло, оставили. Отгоняет от себя её образы, зарывается с головой в работу. Сегодня ему не то, чтобы не хочется возвращаться. Хочется. Очень хочется. Увидеть Микасу. Обнять. Только у него есть нехорошее предчувствие, которое, позже вечером, подтверждается.       Она встречает его в коридоре, на лице у неё грустная отстранённая улыбка. Глаза красные. Плакала. Он уже по привычке, которая приобрелась за эти дни, тянет её к себе за талию. Целует Микасу в щёку, а она просто принимает и… ничего. Просто стоит и не отвечает ему. Ни движением, ни взглядом. Он продолжает, а Микаса в какой-то момент упирается ладонью ему в грудь. Отталкивает мягко, даже вежливо, и тихонечко говорит:       — Нет… не надо.       На миг он замирает, прильнув губами к её коже. Но всё же покорно отстраняется.       — Я… я пожарила картошку… — Микаса переминается с ноги на ногу, всем телом показывая, как ей неловко.       — Спасибо, — Леви говорит то, что должен.       — Я буду на кухне, — Микаса говорит, не глядя на него. Смотрит в пол, и уходит.       Ему даже язвить не хочется. Между ними словно толстая стена. Это не логично, ведь вчера они были пронзительно близки. Будто бы такая близость с нею была куплена ценой огромного кредита, который оказался ему не по силам. Будто и не видел он её голой, и она не стонала для него, и будто не он говорил ей комплименты, и не он давал ей ласковые и пошлые прозвища в постели. Будто не она просила его об обещании не отпускать к Эрену. Будто не он смиренно давал ей его.       Микаса сидит и, как в те первые дни, ковыряется вилкой в своей тарелке.       — Ты странно себя ведёшь, — он констатирует факт, не хочет поддерживать эту дурацкую неясность. Микаса реагирует испуганно, теряется. Трусит говорить об очевидном. Ладно чёрт с ней, он не будет больше вытягивать из неё ответ. — Как прошел твой день?       — Ничего так… Спокойно, — и снова прячется в тарелку. — А твой как прошёл?       — Как обычно, — немного помолчав, он добавляет: — Думал о тебе.       Тут Микаса резко поднимает взгляд, поджимая губы.       Зачем? Чего добиться хотел этой фразой? Прощупать пытался, насколько все плохо? Ему не хватает сил. Вчера ведь он понял, вообще всё понял. Нет надобности изображать. Но он надеется.       Что-то она уже не жаждет его прикосновений. Уже не просит помочь ей забыться. Уже не нужен ей его голос, как она говорила ещё вчера. Лгунья. В нём зарождается гнев, он стискивает зубы.       «Блядь. Нет, сейчас не время себя жалеть».       Нужно что-то решать с этим всем. Жить в таком настроении долго они не смогут. Нет тут теперь ощущения его нужности, нет ощущения важности. Он хочет, чтобы она ушла. Он хочет, чтобы она осталась.       Их ужин проходит в тишине, за постукиванием вилок и ложек о его серый-серый сервиз, в его серой-серой кухне.       Теперь это его реальность. В таком духе проходит ещё половина недели. Леви снова начинает уходить на работу, как до появления Микасы в его жизни. В шесть утра он уже там. Возвращается не раньше полуночи. Они с Микасой не пересекаются. Вообще. Его регулярно теперь ждёт остывший ужин в холодильнике. О том, как Микаса жила день, он узнаёт в незначительных деталях, открывая дверцу с мусоркой. Краем глаза замечает то шкурку от банана, то упаковку чипсов. Разбитую баночку розового лака, такие же в этом лаке ватные диски, листки бумаги, исписанные и изрисованные. Он ведь даже не спрашивал её об интересах. Даже не знал, что она рисует. Это лишний раз ему говорит о том, что она и не была ему интересна, как личность. Он просто влачился за ней, как уличный пёс за сукой. Мерзко. От себя мерзко. Он уже успел забыть, как сильно ему противен секс, и почему именно. И противным это действие ему видится обычно исключительно в такие вот моменты, когда Леви разочарован. В себе. Противное и ненужное, бесполезное занятие, от которого только проблемы. Теряется концентрация, способность здраво оценивать обстановку, становишься как мягкая глина. К чёрту всё. Запирает от греха подальше эту дверцу с мусором, чтобы ещё не дай Бог, не полезть туда, чтобы прочитать всё. Достаточно. Не стоит усугублять, ему и так хреново.

***

      Леви приходит и уходит из дома, который без него живёт отдельной жизнью. Он тут просто тень. Одежда на сушилке сменяется. По ней он тоже подмечает, что примерно Микаса сегодня носила. Еда из холодильника исчезает и появляется тоже без него, и так он тоже может проследить за её жизнью. Вчера стояли три йогурта, сегодня только один. Видимо она ела их тут, на кухне. А может и не тут, унесла в комнату. Или в его кабинет, он ведь больше не запрещал ей, но всё-таки вряд ли. Кабинет это единственное место, где всё оставалось без изменений, где вещи не перемещались.       Леви не понимает, как это произошло, и было ли это мероприятие обречено на провал изначально. Сейчас они начинают жить именно так, как он и планировал в тот самый, первый день. Не собирался же он с ней строить отношения, даже дружеские. Он просто по-джентельменски предоставил девушке убежище, и не жалко было, даже забавно. А сейчас по сути ничего внешне не изменилось. Точно так же, все условия поставленные им выполняются, в двустороннем порядке. Но теперь его постоянные гости в доме, помимо Микасы — тоска и сожаления. Волей-неволей он прислушивается, находясь у себя, как открываются двери и топают по паркету голые пятки Микасы. Следит за нею слухом. Что мешает просто подойти к ней и поговорить? Он решает прекратить это, уже прошло несколько дней. Несколько дней его персонального ада. Выходит из комнаты, когда слышит, что Микаса идёт на кухню. Он облокачивается о косяк двери, Микаса обращает на него внимание, растерянный вид приводит Леви в странное томление.       «Нет, друг, не на что тут больше рассчитывать».       — Чаю? — предлагает Леви, Микаса кивает. Леви садится на своё место, и наблюдает за тем, как она хлопочет. Сейчас можно легко себя убедить, что у них всё славно, всё гладко, тепло. Микаса ставит чашки на стол, те самые, фарфоровые, из которых он поил её в первый день. Она усаживается напротив. У Леви сейчас уже нет никаких обидок, он переварил все бабские истеричные мыслишки в первый одинокий вечер в своём кабинете. После их особенного разговора.       — Готова поговорить?       Микаса кивает. Он читает в её движениях дискомфорт, она как оголенный провод, уязвимая. И это на неё он злился? Микаса сидит там как заяц перепуганный. Но нет, больше не прокатит. Сейчас время взрослых разговоров, не станет он её щадить.       — Что происходит, Микаса? — он говорит устало. Она всё уводит взгляд от него, пожимает плечами. Отвечает ему:       — Я не знаю. Что-то оборвалось в тот раз, — она ковыряет заусенец, — Не надо было мне говорить…       Повисает тишина. Леви и сам с ней согласен, он тоже не знает, он тоже это почувствовал. Когда Микаса сказала ему, что всё ещё любит Эрена, тонкая ниточка, одна из многих, с неприятным натягивающимся звуком струны, порвалась. А потом ещё одна, и ещё. Он знал это и так, что она любит Эрена. От этого ещё страннее.       — Я хочу переехать к Ханджи.       Тудум.       Вот этого он не ожидал. Ещё одна ниточка лопается, больно натягиваясь. Леви растерян.       «Нет. Нет, нет, нет».       А сейчас, он готов просто сам уже подползти к ней и просить выкинуть эту глупость из головы, хотя ещё днём размышлял о том, что лучше бы Микасе куда-нибудь деться. А сейчас, столкнувшись нос к носу с ситуацией…       «Нет. Что угодно, но не надо. Не надо».       И все же, он остаётся сидеть на своем месте, всё в той же нагловатой позе. Со своей беспомощной мужской гордостью. Он не подаст виду, это не в его характере. Хочет ехать — пусть едет, это её выбор. Он никакого права не имеет её держать. Почти минута ему требуется, чтобы успокоиться на столько, чтобы ответить отметя все свои «хочу» и все свои «болит».       — Тебе необязательно переезжать, Микаса.       — Я уже решила. Мне плохо здесь…       Ей плохо рядом с ним. Тут нечем крыть. Да и в самом то деле — она права. Стоило перевести её ещё в том месяце.       — Как скажешь. Я отвезу тебя.

***

      Следующий день у Леви, как на зло, выходной. Он мог бы уехать на работу, но остался, чтобы помочь ей собраться. Весь этот день он наблюдает, как Микаса ходит из комнаты в комнату и укладывает свои пожитки в чемодан и сумки. Он отдал ей свои. Леви сидит в кабинете с открытой дверью, она периодически просит его о всяких мелочах, типа скотча, ножниц. Всё по делу и сухо. Когда вещи собраны, он относит сумки вниз в три захода. Всю дорогу до Ханджи они молчат, слушают дорожное радио. Ехать им полтора часа. Микаса уставилась в окно, отвернувшись от Леви. Он вроде бы и хочет ей сказать, что она может вернуться, если захочет, но ему кажется, что не к месту. Это её решение, он должен его уважать, он и уважает.       Ханджи встречает их, кажется, она тоже уловила эту атмосферу, потому что какая-то она спокойная. Леви относит в дом вещи Микасы, пока она переговаривается с Хан, которая обнимает девушку и гладит по спине. Что же, хотя бы обещание он сдержал, не отпустил к нему. Вверил в заботливые руки, точно так же, как и двадцать лет назад. Опять тот же сценарий повторяется. Это их проклятье? За что, почему сейчас так происходит? Он ведь теперь может о ней позаботиться, он не отказывается от Микасы. Он хочет знать, что с нею всё будет хорошо. Как и в тот раз, он ведь отдал её потому, что так было лучше в первую очередь для неё. Как и сейчас, понимает Леви. Сейчас он тоже поступает именно так, как будет лучше ей, не ему. На душе становится капельку легче. Микасе действительно тут будет лучше. Он подходит к Ханджи обмолвиться парой слов, пока Микаса внутри дома. Они стоят у ворот.       — Точно нормально всё? — переспрашивает он её, так как до этого телефонный разговор с Хан его не убедил. Какого-то чёрта, когда речь заходит о Микасе, ему нужны гарантии.       — ДА Я ПРИСМОТРЮ ЗА НЕЙ, — шипит наигранно-раздраженно подруга, — Я же сказала уже! Упёртый ты коротышка!       — Следи за языком, носастая. Я не просто так спрашиваю. Она может к нему сорваться, ты понимаешь?!       — Я её психолог, как сам то думаешь?       — Я думаю, что ваши встречи не сильно то ей помогли. Какого чёрта кстати?       Ханджи раздражённо выдыхает.       — Она семь лет жила в созависимости с социопатом! И по щелчку пальцев должна в себя прийти спустя пару месяцев?! — Хан говорит это громким шепотом. — Стой, Леви, вот только не говори мне, что вы переспали, — она смотрит в его лицо, а он как она и просила, не говорит. — Твою-то мать! Ну не удивительно. Ты прибавил мне работы, — теперь они оба начинают громко шипеть друг на друга, как ссорящиеся родители, чей ребенок спит в соседней комнате.       — Хочешь сказать это я виноват, в том что ты со своей работой не справляешься? Почему она себя так ведёт? — он ругается сжав зубы.       — Ну видимо потому, что КОЕ-КТО на неё надавил?!       Леви замолкает, а потом раздражённо выдыхает:       — Ненавижу когда ты права.       — Ладно, всё. Потом поговорим. Сперва я с ней всё обсужу. Блин, Леви, если бы я знала что она… Тц. Она ведь ничего мне не сказала. И долго вы?       — Две недели.       — Пхах. Боже. Вот же, а… — Ханджи кладёт руки в боки и с гримасой боли смотрит наверх. — Рано, Леви. Это было бы рано, даже спустя полгода. В её случае.       Да, рано, Леви согласен. Теперь уже согласен, пару недель назад не был бы согласен.       — Она всё порывалась к нему, а я успокаивал. Я переживал, что она сорвётся…       — Не сорвётся, пока её никто не будет третировать своей «любовью». — она осуждающе смотрит на Леви.       Леви усаживается за руль, две минуты сидит и пялится на окна, видит там её силуэт. Леви не верит ни в Бога, ни в Дьявола, но в его голове проносится мысль:       «Пожалуйста, пускай с ней всё будет хорошо».

***

      Он едет обратно. Заходит в квартиру.       Пусто. Слишком пусто.       На полке для обуви непривычно просторно. В ванной снова только его шампунь, гель и только его зубная щётка, одинокая в стаканчике. Всё ещё висит второе полотенце, Леви снимает его и кидает в корзину для белья. Позже он находит завалившиеся за стиралку носки и топик Микасы. Он откладывает их лежать отдельно в шкафчик прихожей, чтобы при случае отдать. На кухне магнитик авокадо на холодильнике. Она кажется говорила, что это подарок для него. Он даже не знает, как теперь быть. Оставляет его, так как нет сил выкинуть или спрятать подальше. Теперь этот чёртов магнитик мозолит ему глаза каждое утро. В её комнату он не заходит несколько дней. Она заперта. Пусть и дальше будет заперта. Леви возвращаясь с работы, каждый раз чувствует в доме её дух. За месяц её пребывания тут стены будто пропитались запахами её кисло-сладкой туалетной воды и кондиционера для волос. Призрак Микасы всё ещё живёт тут, в запахах этих ароматических палочек, которые она жгла каждый день в своей комнате. Теперь он чувствует его даже у себя в кабинете. Леви открывает все окна в доме, перестирывает всё, что только можно перестирать, моет и оттирает всё, что возможно оттереть. Не помогает. Нужно зайти и отдраить её спальню. Он пока не готов. Не может. Слабак.       Леви всё больнее и больнее приходить домой. Он может только в своей комнате сидеть, там Микасы было мало, не успела сильно наследить. Но даже там есть эти воспоминания, как он ей укол делал. Как она спала, и как он за ней следил полночи. Он по привычке, спросонья ищет рукой её талию, и не находит. Спать там теперь становиться тяжело, невыносимо. В её спальне тем более — он так и не заходил туда с тех пор. Он перестает ночевать дома, приходит только освежиться, постираться и уезжает снова в штаб. Но даже там, в его кабинете, на работе Микаса присутствует. Леви хочет выкинуть этот диван и вообще сменить кабинет, но за неимением этой возможности, он сидит сутками в архиве или напрашивается на выезды. Даже в тренировочный корпус старается не захаживать без острой необходимости. Со временем он перевозит даже все шмотки из дома в офис, и не появляется дома почти месяц.       Он пару раз отправляет Армина к ней, с документами по квартире. Когда тот приезжает обратно и докладывает, Леви так и хочется вынюхать, что он не выдерживает. В последний момент, перед тем как Армин выходит из кабинета, Леви ляпает:       — Армин. Как она? — как на зло его голос звучит непривычно суетно, Армин сперва смотрит ему в лицо, Леви читает в его выражении сочувствие.       — Грустная.       Первое что чувствует Леви — ликование, и сразу ему от себя противно. А потом сразу, за неё становится больно. Нет, он не рад тому, что она грустит. Он рад, что ей не всё равно.

***

      Снова последний клерк покидает офис, Леви сидит за одним из свободных столов под светом одинокой настольной лампочки. Лишь бы не в кабинете. Уже второй час ночи, Леви нужен кофе. На кухне офиса тускло мигает светодиод, как хорошо, что он не додумался и сюда Микасу привести, а то сейчас сидел бы без кофе. Какой оказывается трусливый и слабый, страшно столкнуться с чувством одиночества, с которым уже сросся за годы существования. Нет, не одиночество, не в нём дело. Это чувство другое. Упущенный шанс на счастье. Больно именно от этого, поэтому он не приходит домой, поэтому избегает каждого места, которое напоминает о ней.       — Леви? Ты чего здесь? Жена выгнала?       — Искрометная шутка, Смит.       Эрвин хмыкает добродушно в ответ на привычное ворчание друга.       — Уборщица жалуется, что ты занимаешь место и мешаешь ей работать, уже месяц как. Ты в кровати давно был?       — В чьей?       — Так, ясно. Закругляйся, надо проветриться.       Леви в ответ презрительно приподнимает бровь.       — Это распоряжение начальства, не хочу слышать никаких возражений, — добродушно шутит Эрвин.       Леви глубоко вздыхает, но идёт собирать документы обратно по папкам.       Эрвин привозит их в бар.       — Боже… ты серьёзно? — Леви хмурит брови. — Ты хоть представляешь, сколько венерических болезней можно подцепить просто сев на стул в этом курятнике?       — Не гундось, это приличный бар. И вовсе не обязательно везде садиться голой задницей. Может увезёшь домой какую-нибудь цыпочку, ты ведь, судя по возобновившемуся рвению к работе, уже расстался с соседкой? — Эрвин смотрит на Леви, ищет там ответ на вопрос, Леви закатывает глаза. — Я прав.       Внутри накурено и жарко. Клубы дыма, танцующего в воздухе, красиво окрашены светом разноцветных софитов. Они усаживаются за барную стойку, пьют шот водки, первый, второй, третий. Леви почти не ест последние дни, поэтому хмелеет на раз два. К ним то и дело подходят познакомиться интересно-раздетые девушки, но Леви они только раздражают. Невольно сравнивает каждую из них с Микасой. То волосы не те, то глаза не такие. Пьет ещё.       Смит явно уже размякший, неуклюже шлёпает ладонью о столешницу бара.       — Ну что, расскажешь мне интересную историю? А то сверху просили сократить премии, особенно проблемным работникам… — Смит как всегда заходит сбоку,       — Да забирай. Можешь мне не платить вообще… — Леви глотает ещё один шот. — Мне теперь всё это не сдалось… Теперь вообще всё бессмысленно… Без неё…       — Видимо она сильно проехалась по тебе, раз ты так говоришь. Раньше ведь ты как-то жил? — Эрвин спрашивает обеспокоенно.       — Ну жил… как то… — Леви на мгновение становится противно, от осознания, насколько же его жизнь была бессмысленна.       — И, я подозреваю, бессмысленной тебе жизнь не казалась?       Леви задумывается.       — Вряд ли, — глотает ещё горькой жидкости, которая теперь кажется просто как вода на вкус. Эрвин вздыхает.       — Позволь напомнить тебе, друг, почему ты сейчас на стороне хороших парней. У тебя есть определённые таланты, это да. Но ты тот, кем ты являешься сейчас вовсе не из-за них. Дело в твоей морали. Ты служишь людям. А им нужна твоя сила. Помнишь же? «Защищать слабых, и наказывать сильных, но обделённых мозгами.»       — Ага, из-за такой вот философии я и сижу щ-щас в этом вонючем баре, — Леви поворачивает голову, видит девушку восточной внешности, японка или китаянка на вскидку, так и не скажешь.       «Волосы… как у Микасы… глаза тоже раскосые, но другие… »       Он вздыхает. Эрвин прослеживает его взгляд.       — Сложная женская душа, да Леви? — спрашивает Эрвин, Леви не сразу понимает о чём он, вопросительно смотрит на друга, Эрвин повторяет, — У тебя есть объяснения, что между вами случилось, или ты заставишь меня и дальше гадать?       — Другого любит…       — Ауч. И к нему ушла, я так понимаю.       — Нет, не к нему… — Леви приподнимает пустой шот на уровень глаз и смотрит сквозь стекло, — Она просто ушла. К Ханджи.       Смит моргает удивленно.       — Вс-с смысле? Ханджи у тебя девушку увела? — Эрвин смеётся.       — Ха. Ха. Нет. Она просто живёт там. Хотя зная эту четырёхглазую… я не удивлюсь если она по девочкам, — Леви хмыкает смешком от этой мысли.       — Да, хотел бы я на это посмотреть… — Эрвин улыбается. — А вы с Микасой общаетесь?       Леви отрицательно машет головой и проглатывает ещё два шота, один за другим.       — Не помню, чтобы ты упоминал ссору…       — Мы не ссорились. Я просто… Я не знаю Эрвин, — Леви вздыхает, — Я, блядь, уже ни черта не понимаю, — замолкает, — У нас был ТАКОЙ сумасшедший секс! Мне даже сравнить не с чем… Это было… это круче, чем… Вот представь. Когда ты открываешь утром шкаф, а там все вещи лежат по стопочкам. Как по линеечке, и ни одного катышка и пылинки на них нету. И расстояние между стопками равное, до мельчайшей погрешности выверенное. И каждая вещь по цветам и по толщине сложена идеально, одинаково… — Леви смотрит в пустоту, описывая картинку представляемую в воображении, — и вот там не хватает только одной точно такой же уже идеально сложенной футболки, и ты берешь её и кладёшь туда, и она завершает эту картину, и в этот момент… а-ах… — Леви чувствует лёгкую щекотку мурашек пробежавшую где то у копчика. Смит же еле сдерживает смех, Леви замечает его и закатывает глаза. — Плебей. Ничерта ты не понял, так ведь?       Эрвин уже не сдерживает смех, похлопывая Леви по плечу:       —Ты, единственный из моих знакомых, кто мог сравнить секс с идеальным порядком в шкафу!       Леви, не слушая Смита, продолжает о своём:       — Она такая милая, чистая… а трахается так, что потом полдня отходишь… — Леви говорит это глуповато приподняв уголок рта, но потом грустнеет.       — Слушай, круто. Но на этом ведь далеко не уедешь. Кроме секса, у вас что-то ещё было?       — Было… Мне вообще с ней хорошо было. Даже с её этой отстранённостью…       «А как начали спать всё испортилось».       Леви кивнул своим собственным мыслям, и продолжил:       — Я дурак. Заставил сказать то, чего не стоило произносить. Хотел услышать кое-что…       «Что она любит меня…»       — А она плакала, Эрвин, ты не понимаешь, как это дерьмово, когда она плачет… а ты ничего сделать не можешь. Оказалось, плакала по бывшему. И я всё это время знал, но не обсуждал это с ней, эта тема была табу. Она сказала, что любит его, но к нему не хочет. Да я и сразу это знал, я ведь её сам считай забрал от него. Думал быстро забудет. Не забыла. И я не понимаю, почему она ушла.       — И ты её отпустил…       — Ей будет лучше жить с Ханджи…       — Я не про это. Она тебе ещё нравится?       — Нравится. Что за тупой вопрос?       — Ну тогда поддерживай с ней связь. Вам не обязательно быть любовниками. Просто говори с ней.       Леви почему-то об этом не думал. Решил сразу просто отсечь её, вырезать. Снова непрошеная надежда рождается внутри.       А потом он напивается. К сожалению, напивается и Эрвин. Леви засматривается на ту самую красавицу, с волосами, как у Микасы. В золотистом наряде. Дальше всё как в тумане. Леви приводит девушку, к себе в квартиру, в которой не был почти месяц. Заводит её в спальню, которую не открывал ещё дольше, не замечает конверта, лежащего на покрывале, потому что девица скидывает махом всё ненужное с себя, и конверт улетает под кровать. И сейчас его не волнует, что это комната в которой всё пропитано Микасой. На их кровати он поимеет сегодня другую девушку. Сейчас ему хочется, чтобы это была Микаса. Он смотрит на её волосы, зарывается носом, запах не тот, но пожалуйста, пусть она будет Микасой. Всего на одну ночь. Он забывается в объятьях рандомной девушки из бара, и из-за алкоголя ему действительно это удается.

***

      Леви просыпается ближе к обеду, от трезвонящего дверного звонка.