Солнечный апельсин

      И что вы думаете? Меня упекли в камеру. Самую настоящую, с мокрыми стенами, грязным полом, с такой же панорамной решеткой и крысами вдоль стен. В углу стояла раскладушка, гнилая в хлам, но когда я на неё села, кроме жалобного скрипа больше не было никаких сюрпризов. Подаренный плед являлся единственным спасением, я расстелила его и взобралась с ногами. Одежда, что любезно выдали, была теплее шелкового халата, поэтому я была более-менее жива и подвижна. Так же вручили какие-то книги (вероятно, туалетная бумага) и роскошный горшок, расписанный хохломой. Боюсь, на матрёшку я теперь буду смотреть по-другому.       Между мной и соседними камерами стояла решетка, открывающая обзор на старика, поедающего сухарь, и пустую, расположенную по правую руку. Вопрос туалета был ещё открыт, поэтому я уже подумывала как с ним сдружиться, чтобы иногда просить отвернуться. — Вы верите в чудо? — неожиданно подали голос с кушетки. Затем, тень немного зашевелилась. — Верю, — заметила, понимая, что в контакте с соседом проблем не будет. — Но чудо не верит в меня.       Он вышел на свет от факелов, и я обомлела. Улыбка резко слетела с губ. Тот самый бомж, которого я видела за гаражами! Это не могло быть ошибкой, его яркие небесно-голубые глаза и шрам на брови запомнились надолго! Это точно он! — Что вас так напугало? — удивился старик. — Ты! — указала на него, стараясь сдержать негодование и злость. — Это ты во всём виноват!       Бомж удивился. Потом усмехнулся. — Эй вы! Тише там, — предупреждающе крикнул охранник, кинув в решетку обглоданную куриную кость.       Я не свела взгляда с бомжа, но подошла ближе и присела на корточки. Шептать приходилось через слёзы. — Ты меня сюда засунул, Хотабыч сраный. И по твоей вине я нахожусь тут. — Здесь вы находитесь только по своей вине, — развел тот руками, сев на кушетку. — Отлично освоились. Разве не этого вы хотели холодными вечерами? — Ты даже не отрицаешь? — удивилась. — Вечерами я хотела не сдохнуть после работы и дожить до утра. Не мог запихнуть в какой-нибудь мультик, зачем пихать в клюкву? — Это близко к вашему мышлению. И, судя по тому, что болтают стражники, неплохо преуспели и добились расположения генерала Киригана. — Да, добилась, — грустно промямлила, опустив глаза на его босые ноги. — И всё просрала.       Старик смолчал. Тишину разбавляли капли с потолка, падающие у самых ног, треск поленьев в камине за спиной сердцебита, скрип пера по пергаменту и чей-то храп. Была уверена, в углу даже пищала крыса. — И с кем же я имею честь говорить? — разорвала долгое молчание. — Разве это важно? Сейчас мы в одинаковом положении — заключённые. — Ты какой-то лесной отшельник, — предположила. — Или маг, нагадивший Дарклингу в тапки. Наверное, поэтому он с подозрением отнёсся к моей версии про Бабу Ягу. — Я простой старик, — небрежно бросил он. — Попизди мне тут, — зашипела злой кошкой, схватившись за решётку. — Других со своего мира я тут не вижу.       Хоттабыч ухмыльнулся и погрузился в медитацию, демонстративно повернувшись спиной.

***

      Весь оставшийся день до самого заката я смотрела в потолок и иногда листала книги, стараясь понять суть. Но старый русский давался мне не то чтобы плохо, не сказать ещё хреново. Если записки Дарклинга я кое-как ещё могла вразумить, то эти письмена… Нет-нет. Как чопик в раковине, не поступала информация.       Также в течение моего пребывания на нижних этажах, слышался дикий грохот и суета сверху. От каменных стен тюрьмы отлично отлетали слова, а вытяжка кухни аккурат выходила к нам, дразня вкусной выпечкой. Вот и сейчас я лежала и слушала гуй-гам, вой кита в желудке и безумные беседы старика со стеной. — Праздник грядёт, — произнес Хотабыч, смотря в потолок, как и я. — А ты здесь. Нечестно. — Я всё равно не люблю шумные праздники, — без эмоций ответила, хотя и сомневалась в словах. — Корсеты давят на желудок, поэтому даже поесть нормально нельзя. Только пить. А оно мне надо? Не надо. Да и чего я там не видела?.. — Я бы сейчас и в корсете походил ради кусочка пирога и рюмки мутной. — Учитывая, что ты давно тут сидишь, крендель сахарный, то даже под предлогом — побыть шутом — не попадешь наружу. — Как ты узнала, что я был шутом? — удивился тот. — Не знала, шучу я так, — пожала плечами.       С потолка свисала капля. Она дрожала от грохота, но никак не желала падать. Я смотрела на неё в ожидании и готовности подставить руку. Но она не падала. — Ты же не говоришь, каким раком привел меня в этот мир и почему тут сидишь. Поэтому я могу только шутить. — Я не приводил тебя, — негодовал мужчина. — Я могу путешествовать по мирам в трансе и в тот вечер решил просто заговорить с молодой леди. Я не знал, зуб даю. — Я не молодая, и всех твоих остатков зубов не хватит, чтобы верила, — начала злиться, убрав руку и в тот же миг капля хлопнулась на лоб. — Меня начинает доставать собственное положение. Не потому что решётка, а потому что я не понимаю, что тут вообще забыла, раз события не меняются. — Если это действительно кто-то могущественный, то он не покажется, пока сам этого не захочет. Сколько не злись.       Я начала слишком долго вытирать мокрый лоб, отстранившись от всего и не заметила, как в тюрьму кто-то влетел, как сквозняк, только с ногами и тёмный. Черный Ловелас, это ты?       Повернувшись на источник уличного холода, всё ещё тянувшего по ногам, я опешила. Сквозь прутья на меня смотрели темные глаза моего бывшего любовника и излучали только суровость. С ним был Иван и Фёдор, что только добавляло страха в моё сердце. — Чо? — беспардонно вопросила, откинув лохматые волосы назад. — Как давно она тут? — уточнил генерал у стоявшего за спиной сердцебита. — Как отправили письмо, — ответил тот, отложив перо. — Замёрзла? — неожиданно нежно спросил Кириган.       Я подобрала челюсть с пола не сразу. А где же казнь? — Замёрзла. — Отправьте её в покои и распорядитесь, чтобы привели в порядок. Затем ко мне. Глаз не спускать.       И ушёл, впустив холод улицы. Я стояла в прострации и не понимала, как мне реагировать на такое хорошее развитие событий, но что-то подсказывало, что это затишье перед бурей.