Веснушки.

Каждое утро в этом заведении начиналось одинаково: их будили ворчливые крики Марго с первыми лучами теплого летнего солнца, которое, несмотря на все старания Волкова не оставить между тяжелыми темными портьерами ни единой щели, все равно продолжало всякий раз пробиваться там, где Олег недоглядел. И это утро исключением не стало. Подняв одну руку, чтобы крикливая птица опустилась на сгиб запястья, цепляясь за кожу острыми когтями, второй Волков ближе подгребал под себя возлюбленного, так же сонно и ворчливо хрипя при попытке отстраниться. — Олеж, жарко… Олег ответил невнятным мычанием, а после неожиданно понял, что спать больше не хочет. Армейская привычка вставать при первом же звуке голоса осталась с ним надолго; он приоткрыл черные глаза, внимательно посмотрел на Сергея, который все еще капризно щурил нос, но больше не пытался отстраниться, и опустил за его спиной руку, на которой обосновалась Марго. Тяжело впечатав стройные плечи в постель, он поморгал тяжелыми веками, коснулся губами острой скулы и почувствовал, что кожа Разумовского горячая. Солнце. Все та же дурацкая щель, которая раз за разом мешала им высыпаться. Желтый свет падал на волосы, на скулы и щеки Сергея, едва задевал кончик носа и делал еще ярче рыжие веснушки, которые были рассыпаны по красивому лицу как капельки меди. Волков окончательно проснулся и все-таки вытащил руку из-под шеи Сергея, оперевшись на нее и опуская голову на сжатый кулак: решил потратить время до пробуждения возлюбленного если не с пользой, то хотя бы заполнив свое сердце еще большим количеством нежности от наблюдения за спящим, помятым лицом. — Чего улыбаешься, сейчас солнце как зарядит в три раза сильнее — опять все лицо и плечи высыпет. — Сергей посмотрел из-под полу прикрытых век сквозь пряди, которые падали на глаза при малейшем движении. Улыбнувшись шире, Олег кивнул, думая лишь о том, что Разумовскому пора бы выкинуть из своей головы старые ужасные дразнилки на тему веснушек, которые каждое лето воспитанники детского дома слагали в геометрической прогрессии. На самом деле они были совершенно точно прекрасны: складывающиеся не в созвездия, но в солнечные пятна, которые постоянно менялись, приобретая новые очертания и вспыхивая вместе с румянцем в неловкие или чувственные моменты. — Я люблю твои веснушки, — спокойно признался Волков, убирая с лица Сережи волосы и вглядываясь внимательнее, — Все-все люблю. Под таким пристальным вниманием Разумовский в очередной раз фыркнул, сонным щенком уткнулся в предплечье Олега, а затем развернулся к нему спиной, после чего тут же болезненно застонал — свет солнца попал прямо в глаза. — Врешь ты все, точно. Так и знаю. Волков тихо усмехнулся, подтянул его уже по-другому, чуть выше, чтобы больше не травмировать и без того не до конца очнувшееся от сна сознание, и уткнулся ему в затылок; громко втянув любимый запах меда и каких-то трав, а после подтянулся и сам. Проводя кончиком ровного носа по скуле, он замер ненадолго, прижимая Сергея слишком крепко, тесно, жарко, и скоро чуть ослабил хватку. Марго, каркнув, тут же куда-то исчезла, оставив после себя только прохладу взмаха крыльев. Никогда и ничего Олег не доказывал — просто не любил спорить, не нравилось ему это. Проще согласиться и сойти за идиота или лжеца; но здесь удержаться было тяжело. Нежность не только заполнила сердце — она пролилась из него мелким тремором в пальцах и потемневшей радужкой глаз, заставляя вглядываться в лицо Разумовского куда более томно, горячо, словно планируя просто проглотить всего целиком. — Зря не веришь. Смотри, — Волков начал целовать небольшие участки кожи и говорить, уже не так сипло, как только после сна. — Вот эту полюбил когда ты на меня в первый раз посмотрел, когда мы вместе собирали твои альбомы по всему коридору. А вот эту — когда ты спустя некоторое время расплакался, пока я обнимал тебя и обещал поговорить с обидчиками. Эта веснушка запала в мое сердце после того, как ты сказал, что у тебя нет друзей, а эта — когда ты впервые улыбнулся мне. Она приподнялась прямо к уголку глаз, и это выглядело так красиво и счастливо́, что я пообещал всю жизнь заставлять тебя улыбаться как можно чаще. Пользуясь замешательством Сергея, Олег развернул его на спину лицом к себе, продолжая начатое: он касался губами каждого мелкого пятнышка на лице и на каждый поцелуй рассказывал историю. О том, как Разумовский обрабатывал ему рассеченную в драке скулу и дул на пенящуюся перекись; как они впервые вместе сбежали из детского дома, а вернулись с каким-то грязным серым котенком, которого потом одной из воспитательниц пришлось забирать себе; как Сергей признался, что создал искусственный интеллект Марго только чтобы закрыть гештальт — птица-Марго не соглашалась называть Олега по имени только потому что там не было заветной «р»; как, в первый раз оказавшись на море, они потерялись на берегу и очень долго не могли найти свой отель, а потому остаток вечера пили вино у лесочка и жгли костер; как Волков в отрочестве подхватил воспаление легких и Сергей оказался единственным, кого он пустил делать себе уколы антибиотиков; как он приехал к Олегу в армию на присягу и сидел среди гордых мам и скучающих девушек. Было много удивительных моментов, и Олег, кажется, в этот момент вспомнил каждый день их совместной жизни, начиная от своей попытки сварить сгущенку и заканчивая тем, как Сергей испортил абсолютно всю их одежду, когда сгреб всю стирку в одну, не раскидывая по цветам и материалу. — Вот здесь ты надел впервые мою футболку с изображением «Арии», а здесь — испуганно закрылся после нашего первого поцелуя на крыше под новогодние фейерверки. А вот эти все я полюбил когда ты в двадцать лет слег с ветрянкой и я их мазал зеленкой, молясь, чтобы на месте твоих прекрасных веснушек не остались рубцы. Которые тоже были бы не менее красивы и замечательны. Он еще долго вспоминал под пораженно-заинтересованный взгляд Сергея истории: о танце на выпускном в пустом классе, в то время, как все остальные пьяно веселились в актовом зале; об ужасно смятом и до невозможности неловком первом разе; об их переезде в Златоглавую и ремонте, в ходе которого Сергей обрисовал стены в зале. Волков уже опускался поцелуями ниже, оставляя небольшие укусы и поцелуи на ребрах, груди и животе, который Сергей инстинктивно втягивал при любом взаимодействии. О чем они вообще говорили: Олег сам оставлял пятна на его коже там, где никто не мог увидеть; там, где они стали бы самым интимным. Там, где Олег мог бы спрятать их одеждой, застегивая пуговицы на рубашках самостоятельно, словно заряжая Сережу удачей и уверенностью перед каждой конференцией, которая должна была быть удачной. — Так что, мне еще следовало бы ревновать тебя к Солнцу, понял, — победно сообщил Олег, понимая, что у Разумовского не осталось аргументов. Оглаживая пальцами стройные бедра, с которых уже давно стянул одеяло, Волков снова поднялся к лицу возлюбленного, чтобы накрыть теплые сухие губы поцелуем. И отвоевать у Солнца его ребенка, ласково утягивая на свою сторону. На каждую веснушку Олег требовал поцелуй или стон, который означал бы принадлежность Сергея — ему; пусть эта ревность и не была серьезной, игра началась, а исход ее был заранее предрешен — килотонны трепетной любви и нежности, сотни прикосновений за раз, царапины на плечах и по пять алеющих пятен в районе сердец следами от пуль пронзающей жадности. Они оба были ненасытными во всем, что касалось друг друга. Обычно сдержанный и спокойный Олег и впрямь превращался в хищника, загоняя и терзая добычу, грозился не отдавать его никому, пока сам не становился жертвой, восхищенно разглядывая чужие острые черты и чувствуя себя совершенно беззащитным в своих чувствах. Наконец отдернув в стороны портьеры, чтобы впустить свет, Олег через плечо посмотрел на Сережу, что потягивался позади него, словно сытый кот. Обнаженный, изнеженный, ласковый домашний птенец; отвечая на улыбку Волкова, он лег на кровати удобнее, теперь уже подставляясь ярким лучам, сияя в них медью, карамелью и золотом. Самый ценный и прекрасный клад, который только мог найти Олег. Он ошибся. Единственным, кто был поцелован Солнцем — сам Волков, потому что весь мир, самая яркая звезда всегда была только в его руках; потому что Сергей своим светом и теплом вытеснил с небосвода не только звезды, а из его груди — не только дыхание. Разумовский стал и Сердцем, и Солнцем. — Пойдем кофе пить, пока я опять не попытался тебя съесть, минем йорэк*.

*(тат.) мое сердце.