Просто человек

Ночная прохлада оседает на сырой земле и зябко касается плеч. Вместе с ветром приходит холод, что под своим колючим трепетом заставляет невольно вздрагивать. Итачи ёжится, скрещивает руки на груди, осторожно сжимая сигарету меж указательным и средним пальцем: озноб медленно плетётся от кончиков пальцев аж до самых локтей. Закусив губу, он тоскливо опускает голову. Чуть больше, чем на пару мгновений Учиха в задумчивости замирает, а после потерянным взглядом скользит вдоль половиц и, наконец, цепляет внимание на собственных руках. В методично-машинальном жесте стряхивает пепел — кажется, уголёк на кончике сигареты на миг вспыхивает чуть ярче. Непроизвольно уголки губ тянутся в горькой усмешке. Итачи шумно вдыхает через нос, подымает голову и подносит сигарету к губам. Затяжка получается рваной и слишком глубокой — в следующую секунду Учиха заходится сиплым кашлем. Левой рукой до боли впиваясь в деревянные перила, в правой он трепетно держит сигарету, пока сам перегибается через балкон, чтоб сплюнуть горьковатое солёное. Мужчина судорожно вдыхает несколько раз, когда слышит в дали комнаты шорох, следом и тяжёлую поступь товарища. — Итачи-сан, совсем неблагородный способ попрощаться с жизнью Вы выбрали, — Кисаме в иронии качает головой. Учиха в ответ только хмыкает. Он не оборачивается к напарнику, а тот и не думает нарушать личное пространство Учихи. Безмолвная минута тянется, словно обещанная после смерти вечность. Итачи тыльной стороной ладони утирает подбородок, вновь приближает сигарету — на этот раз вдыхает недолго да осторожно. От горечи табака терпнет кончик языка — неестественно приятно. Секундная пауза... Мужчина выдыхает клубки дыма вместе со своим тёплым дыханием, что в осеннем воздухе зависает пыльным облаком прямо поверх звёздного неба. Мысли путаются и клубятся, прямо как дым. Учихе невыносимо хочется стряхнуть их, так же просто, как пепел. Он отрешённо всматривается в чёрную гладь, не видя глубины — измождённые проклятым Шаринганом глаза в упор игнорируют присутствие звёзд. Момент упущен: невесомый пепел сыпется на перила, а Итачи в непроизвольном движении тут же смахивает его. Кому-нибудь со стороны может показаться, будто Учиха отдыхает: он расслаблено сутулит плечи и осторожно пробует глубоко вдохнуть-насытиться чистым кислородом — с первых трёх раз не получается. Воздух холодный, тяжёлый, мажет сырость после дождя. Два упоительно лёгких вдоха Итачи пачкает в табачном дыме и мутных мыслях. Кисаме же ловит в крохотных деталях его позы напряжение и принуждённость: ноги стоят слишком прямо и твердо, будто Учиха ожидает, что почва вот-вот ускользнёт. А если хоть украдкой присмотреться к его профилю, то напряжение скользит в тонкой складке меж бровей, подрагивающих уголках губ да углубляет носослёзные борозды... В следующую секунду Итачи отчаянно пытается изобразить непринуждённость, скрашивая лицо привычным безразличием, но подёргивающиеся левое веко его бессовестно выдаёт. С фирменным самодовольством Хошигаки скалится: подловил-таки он напарника. Тот шумно вздыхает, и тут же отворачивается в сторону. Кисаме издаёт тихий смешок. За много лет общей быта он в напарнике и не такие мелочи способен разглядеть. К примеру, он видит, что прямо сейчас тот продрог до костей, но чёртова Учиховская гордость ни за что не позволит ему в этом признаться, и уж тем более — попросить принести плащ. Итачи крохотными порциями глотает дым, пальцем глухо выстукивает по влажному дереву: нужно всё просчитать до каждого миллиметра. Пальцы тонкие, бледные и озябшие, облупившийся лак демонстрирует лёгкую синеву ногтевой пластины. Давно разработанная концепция обретает идеальную конкретику, пока горько-колючая копоть обволакивает дыхательные пути изнутри. Учихе просто необходим один-единственный судорожный вздох, чтобы быть уверенным в том, что абсолютно все исчисления совпадают. Себя добивает, иррационально-неправильно минусуя десятки минут от ему отмеренных жалких последних часов — сам видит в этом спасение. Не для изношенно-бренного тела, но для души, что изувечена ещё пуще физической оболочки. С исступлением мазохиста Итачи делает новую затяжку, ощущая, как жгучим ядом внутри ползёт сизая копоть. Ни сил, ни времени не осталось для моральных самоистязаний, но он знает, как сделать иначе. В сто восьмой с половиной раз Учиха мысленно раскладывает перед собой грядущий разговор с братом, размышляя о том, как вывести его на необходимую тему. Слово за слово цепляется, вопросы сами собой нужные ответы подразумевают, неспешно выстраивая правильную логическую цепочку. "В конце концов, люди — создания хрупкие, непозволительно часто с головой окунаются в чувства, потому сыграть на эмоциях и скрыть несколько ходов-провокаций совсем ничего не стоит..." — заключает для себя нукенин, пока мысленно ставит одобрительную пометку напротив четвертого пункта. Кисаме смотрит на напарника из тени, и в силуэте Учихи читается тот самый несокрушимый истинный шиноби, смертоносный нукенин класса-S. Что ещё скрывается чуть глубже, чем под покровом тени да безразличия? Какие тайны сойдут в Ад вместе с ним? — Кисаме не знает. Но он точно знает, что Итачи такой же просто смертный, как и все, иногда уязвимый: если ранишь — кровь бежит, а в последнее время — много крови. У Учихи на месте старых ран, как и у кого-либо другого, остаются свежие шрамы, что позже под острым ветром и долгом шиноби огрубеют, заматереют. — Кисаме, луна ведь сегодня полная? — даже снизойдя повернуть голову в сторону напарника, Итачи спрашивает в полтона, а голос его где-то на середины недлинной речи хрипло надламывается. Он спешно и коротко откашливается несколько раз, а мечник разглядывает его бледное лицо под блёклым светом, сравнивает да считает неумолимые перемены-надломы в чертах. — Э, Итачи-сан, опять не угадали: сегодня последняя четверть убывающей. Говорят, в такую пору лучше ничего масштабного не планировать, а то обязательно что-нибудь пойдёт по... Ну, понимаете. А Вас, вижу, глаза совсем уж подводят: когда говорите, даже мимо моих смотрите? — собственная лёгкая издёвка в паре колких слов раззадоривает мечника, и тот едва держится, чтоб вслух не рассмеяться, и только звериный оскал становится шире. — Луна – она такая изменчивая и фальшивая, так что не имеет значение ни фаза, ни её расположение. Всё оно в свети ночном кажется другим, едва осязаемым и хрупким, оттого лживым. Мир ведь жесток, и нет в нём ничего хрупкого. Тем более, в разной точке мира и угол, с которого мы видим луну, разный, соответственно, всё это не более, чем миф, — тон Учиха выравнивает, и любому бы показалось, что эта его философская тирада звучит слишком надменно. Но Кисаме знает его насквозь: до сих пор терпеть не может мелких поражений в словах, хоть и свою собственную битву проиграл давно. Не то чтобы сдался, но явно поддался... Мечнику, закалённому общественным строем Тумана и собственными принципами, этого не понять. Ещё Хошигаки до сих пор не привык к одному: временами он видит в жестах Учихи какую-то вальяжность, как отголосок знатного рода. Вот и сейчас ему видится напарник не к месту величественным, когда тот не по-нукенински тонкими длинными пальцами сжимает сигарету, на тыльной стороне ладони засохшая кровь, как диковинный узор, кисть руки изогнута в совершенстве красиво, а из приоткрытых губ дым струится идеально ровно. Когда думает об этом, чувствует, словно не с отступником беседует, а на приём к даймё попал. А с даймё и прочей знатью разговор у Кисаме короткий... Мечник гонит неуместные и нелепые ассоциации, отводит взгляд в темноту. — Так быть не должно, — Учиха почти в сокрушительном жесте ведёт ладонью вдоль лица, запускает пальцы в волосы, путая длинные пряди. Затем он отчаянно долго вдыхает терпко-жгучий дым, а нездоровые лёгкие отзываются сжимающей болью. Итачи кривится лицом: то ли от боли, то ли в отвращении. — Вы – всего лишь человек, — Хошигаки тихо выходит. Почти догоревшую сигарету Итачи зажимает меж губ, втягивает медленно, и тут же выпускает через нос. Мерцающий огонёк оголяет фильтр, а подступающие тепло да едкий привкус трезвят. Воспалённые от техник и хронической усталости глаза реагируют предательски предсказуемо – Итачи смаргивает непрошено подступившие слёзы. Ветер срывает сгоревшую бумажную оболочку сигареты, трепет черные волосы мужчины и морозно дышит на непокрытую кожу Учихи, хлещет по лицу до колючей боли. Холодный пепел кружится на ветру, серой пылью оседает на волосах. С какой-то несвойственной ему неуклюжестью нукенин едва нащупывает в кармане пачку сигарет и достаёт новую, предпоследнюю. Пальцы не слушаются, мелко дрожат то ли от холода, то ли от... Пятая спичка гаснет в воздухе, пока летит вниз, а Итачи нервно скребёт исцарапанную боковинку коробка шестой. Белоснежный кончик тлеет, пока Учиха прикрывает его ладонью. Чувствуется слабое тепло... Мужчина делает плавную затяжку, запрокидывает голову. Затем он почти с упоеним щурит глаза и выдыхает тонкой струйкой. Дым растворяется где-то над головой, сильнее въедаясь в волосы. Учиха проваливается в собственные помыслы по самое горло. Последние детали плана красят серые мысли алым, ставят точку (самую последнюю?) за приговором. Опираясь на перила локтем, Итачи задумчиво отводит сигарету в сторону. Взгляд, мимолётно наполнившийся сожалением, беспомощно мечется по бесцветной каменной кладкой под балконом. Итачи склоняет голову к груди и вновь смыкает веки. Он чувствует, как сквозь рёбра часто-часто сердце трепещет. — Ты оказался прав, Кисаме, — Учиха в печальной улыбке сам для себя соглашается с итогом. Из-под длинных ресниц разглядывая тлеющий уголёк, Итачи вспоминает собственное детство и сверкающие беззаботной наивностью глазки младшего братца. Сигарета противно липнет к обветрившимся губам, а Учиха вдыхает с жадностью. Следующая затяжка оказывается непозволительно долгой, отчего нукенин дышит лихорадочно часто и мелко, в попытке предотвратить-придавить неизбежно грядущую волну кашля. Лишний дым вместе с самообладанием Учихи вырывается наружу в сдавленном кашле. Мужчина прикрывает рот ладонью, и отмечает, что в этот раз болезненных ощущений как-то неправильно мало. Из комнаты слышится противный лязг от заточки металлического снаряжения, отчего собственное сознание дарит Итачи пронзительно яркие воспоминания о последнем из всех, что он не сдержал, обещании брату. Щемящая боль сжимается в комок где-то слева за грудиной, отдаёт тянущей ломотой в плечо — наверняка теперь Учихе будет спокойнее, ведь его привычное равновесие в компенсации.